Чтение 37–й страницы книги ~Нечистая сила~

реакционен до мозга костей, но порою он мыслил радикально, силясь разрушить
в порядке вещей то, что до него оставалось нерушимо столетиями. Карьера
Столыпина вписывалась в русскую историю звончато, как мелодия гвардейского
марша. Этот реакционер был цельной и сильной натурой - не чета другим
бюрократам; угловатая и резкая тень Столыпина заслоняла царя, терявшегося в
неуютных сумерках бездарности... Задерганный в семье, запуганный страхами,
Николай II чаще, чем это следовало бы, прикладывался к бутылкам.

Любимый его дядя Николаша уже дошел до того, что колол себя морфием прямо
через рейтузы. Царь же, если верить его дневнику, "пробовал шесть сортов
портвейна и опять надрызгался, отчего спал прекрасно". Николая тянуло в
море, в тихие шхеры Бьерке, подальше от публики. Столыпин имел в
распоряжении миноносец, который забирал его прямо с дачи на Аптекарском
острове. После жестокой вибрации узкого железного корпуса было приятно
ступить на желто-матовую, будто слоновая кость, палубу императорского
"Штандарта". В честь премьера торжественно пели корабельные горны. В салоне
он деловито раскладывал перед царем бумаги для доклада. Доброжелатели уже
предупредили, что за тонкой переборкой его будет слушать и царица...

Начиналось дело - государственное дело:

- Ваше величество, вы напрасно изволили столь легкомысленно заметить
генералу Драчевскому, что при погроме в Ростове-на-Дону мало убито евреев.

Драчевский - это вам не Спиноза, сами знаете, и он понял вас так, что не
сумел добить до желаемого вами процента. Кстати, обращаю ваше высочайшее
внимание: "Россия" и "Московские Ведомости", эти главные органы
национализма, призывающие "бить жидов - спасать Россию", имеют своими
главными редакторами... двух евреев! Позволительно ли это с точки зрения
моральной этики в государстве?

- Вот пусть жиды сами и разбираются... Рука Столыпина с покрасневшими от
напряжения костяшками пальцев протянулась к императорскому портсигару.

- Позволите? - спросил он, берясь за папиросу.

- Да-да, Петр Аркадьич, пожалуйста. За выпуклыми иллюминаторами
"Штандарта" море плоско и тихо покачивало воду, на которой играли солнечные
зайчики.

- В чем суть всего? - заговорил премьер с напором, словно проламывая
бездушную стенку. - Если мы хотим видеть Россию великой, державой, если мы
верим в обособленность исторических путей развития русской нации, то мы
должны круто изменить главное в нашей стране... Кто у нас дворянин-помещик?

Это дрэк, - сочно выговорил Столыпин. - Это, если угодно, брак чиновного
аппарата. Это отбросы департаментов и помои канцелярий. Бюрократия их
отвергла. Им нечего делать в городах. Вот они и живут с земли, которую
сосут, угнетая крестьян. Мужика же мы сами связали круговой порукой. Один
трудится в поте лица, имея от трудов кукиш. Другой пьянствует и тоже имеет
кукиш. Но пьяница и бездельник одинаково пожирают плоды трудов работящего
крестьянина... Этих сиамских близнецов надо разделить!

Пауза. Столыпин выждал, как отреагирует царь.

- В любом случае это недурно сказано вами... Тогда премьер продолжил:

- Вся наша беда в том, что мужик уже не представляет землю своею.

Столетьями над ним довлело общинное землевладение... Я делаю ставку на
сильных! Слабый, ленивый и спившийся пускай подохнет - мне плевать на его
прозябание. Мне нужен крепкий, деловитый и хитрый мужик-труженик,
мужик-накопитель. Это будет русский фермер на единоличном хозяйстве, на
закрепленной за ним земле, по примеру Американских Штатов...

- К чему это вам, Петр Аркадьич? - спросил царь.

- Это не мне, а - вам, ваше величество! - дерзко парировал Столыпин. - Я
как помещик в этом варианте сам много теряю. Но как дворянин я обретаю рядом
со своим имением хутор кулака, который станет моим добрым союзником... Давно
пора раздробить славянофильскую общину и дать мужику землю: возьми, вот это
твое! Чтобы он почуял вкус ее, чтобы он сказал: "Моя земля, а кто ее тронет,
на того я с топором пойду..."

- Забавно рассуждаете, - хмыкнул Николай II. Столыпин на комплименты не
улавливался:

- Не забавно, а здраво... Вот тогда в мужике проснутся инстинкты
землевладельца и все революционные доктрины разобьются о могучий пласт
крестьянства, как буря о волнолом. Жадный мужик - хороший мужик, ему и карты
в руки...

Мимо, разводя буруны, прошел тральщик, и "Штандарт" раскачало, он дергал
цепи якорей, лежащих под ним на дне моря.

- Петр Аркадьич, - отвечал царь, когда качка утихла, - ведь это не так-то
просто... Это уже реформа. Аграрная реформа! Ломка вековечного уклада жизни.
Тут и с вилами пойдут.

- С вилами, но не с бомбами! Овчинка стоит любой выделки, ваше
величество. Я тоже, как и вы, хочу спать в России спокойно. Грош всем нам
цена, если мы боимся ступить на путь реформации. Согласен, что будет больно.

И затрещат кое-где косточки. И побегут с воплями обиженные и
несчастненькие. Но так надо...

Когда миноносец, приняв на борт Столыпина, растворился в туманной пелене
вечернего моря, в царском салоне появилась Александра Федоровна с вязанием в
руках:

- Ники, почему ты позволяешь своему презусу так с тобой разговаривать?

Он ведет себя попросту неприлично.

- В чем же это выразилось, Аликс?

- Странно, что ты сам этого не замечаешь... Развалился перед тобой в
кресле, хватает со стола твои папиросы, а говорит в таком тоне, будто он -
учитель, а ты перед ним - школьник.

- Я этого не почувствовал, - отвечал царь жене. - С другой стороны, не
ходить же ему по струнке! Все-таки... премьер.

В костлявых пальцах императрицы быстро сновали вязальные спицы, и слова
ее текли, как пряжа.

- Даже этот мерзавец Витте был куда как вежливее, - зудила она как муха.
- Помнишь, здесь же, в Бьерке, когда ты соизволил дать ему титул графа, он
четырежды кидался на колени, жаждая поцеловать твою руку... Не забывай,
Ники, что ты царь, ты самодержец, а барин Пьер Столыпин лишь твой
верноподданный. Мог бы он и постоять в твоем присутствии!

- Столыпин производит на меня приятное впечатление. Появилась Анютка, с
размаху плюхнулась в кресло.

- Столыпину не мешало бы еще поучиться, как смеяться в присутствии
монаршей особы. Произнес бы деликатное "хе-хе", и хватит! А то оскалил белые
дворянские клыки и гогочет, как не в себе: "ха-ха-ха"! Здесь ему не Саратов,
- сказала Анютка, закуривая царскую папиросу. - Что за дикость! Где он хоть
воспитывался, невежа? В Пажеском, в Правоведении? Или в Лицее?

Император, вздохнув, направился к трапу. Сказал:

- Петр Аркадьич с отличием окончил физико-математический факультет
Санкт-Петербургского университета...

Поднявшись в буфет, он стал пробовать сорта портвейнов. "А что, если
Столыпин и правда метит в русские Бисмарки?"

Качало яхту - качало и царя.

Депутат Муханов рассказывал, что не слышал взрыва и в абсолютной тишине
оказался сброшен со стула. Не потеряв сознания, он туг же поднялся,
пораженный внезапно наступившей ночью. Тьма возникла от грязной штукатурки,
которая в мгновение ока превратилась в мелкий черный порошок, и дышать стало
невозможно. А радом с собой Муханов заметил фигуру церемониймейстера
Воронина, спокойно стоявшего возле стены. Человек высился совершенно
неподвижно, только у него недоставало одной детали... головы!

Это случилось 12 августа на Аптекарском острове столицы, где размещалась
дача Столыпина. Во время приема просителей и чиновников к дому подкатило
барское ландо, из которого вышли трое, неся портфели. Двое из них были в
форме офицеров. Дежурный жандарм слишком поздно заметил неладное:

- Держите их... у этого борода наклеенная! Эсеры-максималисты с
возгласами:

- Да здравствует свобода! - шмякнули под ноги себе портфели с бомбами, и
они же первыми исчезли в огне и грохоте.

Министр иностранных дел Извольский прискакал на Аптекарский раньше всех.
Возле крыльца дачи в ужасных муках умирали лошади, из хаоса стропил и балок,
средь кирпичей и обломков мебели торчали руки, головы и ноги людей.

Тихо капала кровь. Кричали из развалин придавленные и умирающие.
Извольский нашел Столыпина в садовом павильоне. Премьер сидел за чайным
столиком, врытым в цветочную клумбу, и - бледный - жадно курил папиросу.
Папироса, как и пальцы его, была словно покрыта красным лаком.

- Нет, - отвечал Столыпин, - я даже не ранен. Это кровь моего сына,
которого я своими руками откопал из развалин. Жена цела тоже, но вот
Наташа... ей лишь пятнадцать лет! А ног нет - одни лохмотья. Вот жду! Из
академии вызвали Павлова...

Максималисты хотели убить премьера, но он остался невредим. В единой
вспышке взрыва погибло свыше 30 и было изувечено 40 человек, не имевших к
Столыпину никакого отношения. Умерли в муках фабричные работницы, с большим
трудом добившиеся приема у председателя Совета министров по своим личным
нуждам.

Террор не убивал людского горя на земле.

Террор лишь усилил людское горе на земле.

Приехал на автомобиле знаменитый хирург Павлов, на траве перед домом
осмотрел дочь Столыпина и сказал кратко:

- Увозим ее! Без ампутации не обойтись...

На лужайке пожарные раскладывали трупы, вид которых был страшен. Сила
взрыва оказалась столь велика, что деревья вдоль набережной Невы вырвало с
корнем, а на другой стороне реки в дачных виллах богачей высадило все стекла
из окон.

- А я даже не оглушен, - удивлялся Столыпин. - Вот после этого и не верь
в высшее провидение...

Николай II поборол в себе обычное равнодушие к чужим бедам и вечером того
же дня нашел случай выразить Столыпину самое сердечное сочувствие. Он
обещал, что лучшие врачи столицы приложат все старания, дабы спасти ему дочь