читал, вчитывался и ничего ровным счетом не понимал, какие-то абсолютно
неудобоваримые у этих русских правила были, почти нигде и не разберешь, где
ять, а где простое, честное, обыкновенное "е".
опять главное, жизнь - все было совершенно неправильным, даже вот это вот
глупопрекрасное, что творил для моей компашки Георгес, все это было с
фальшивинкой и с изъянцем.
удержать, я сказал Влад Янычу:
соответствует, а тот девятнадцатый век, что у Георгеса получается - это и
есть единственный, самый правильный, самый точный девятнадцатый век.
улыбнулся и напомнил мне о Кибальчиче, и приглашающим жестом повел рукой,
представляя мне мою же квартиру и то, что происходило в ней в тот самый
сумасшедший мой день- рожденье.
признать. Вот тогда в жизни моей ничего нефальшивого не осталось.
протесты, несмотря на ее отчаянные попытки показаться живой - давно уже не
было к тому времени ее, моей Веры.
ней был - невидимым, неспособным вмешаться. Мне кажется, я вижу, как нервно
ходит она по комнате, как открывает окно, как один за другим тушит окурки о
подоконник. И то отравиться пытается какими-то таблетками, заблаговременно
подкупленными, то на подоконник забирается с ногами, то к дверной ручке
привязывает ремень, а потом долго в зеркало смотрит запавшими от тоски
глазами - и я никак не могу понять причины ее тоски. А потом разбегается и
выпрыгивает в окно. И без крика летит вниз. Безвозвратно.
особенный, остановившийся взгляд, фуриозный, и все - в ледяном, в полном
молчании. Как смотрит в окно. Теперь и не узнать ничего. Иногда мне
намекают, что, мол, я виноват, что она из-за меня окошко тогда открыла. И
мне льстит, что вроде из-за меня. Не из-за болезни какой-то, не из-за этого
татарского гада, а вот просто не выдержала груза любви к моей выдающейся
личности... чушь какая.
спасибо конечно - подарочек пожалте - ой спасибо ой да не стоило - да что вы
нам одна приятность никакого труда - что ж это мы в дверях с вами стоим вы
проходьте в комнату будьте так благолюбезны - да мы на секундочку а это вот
со мной Валентин), когда она с Валентином завалилась на мое сексуальное
деньрожденье, я первым делом подумал, что она (да и Валентин, наверное,
тоже) меня причиной самоубийства считает, что это я Веру до самоубийства
обидел, а ей от этого по-хорошему завидно. Ох, странные они были, когда
осторожненько, с одинаковыми испуганно-вежливыми улыбочками, вкрались
гуськом в мою квартиру, уже с полным комплектом приглашенных гостей плюс
Влад Яныч, которому уже начали намекать насчет сваливания, как мелко-мелко
закивали в знак приветствия всем и сели на краешек дивана, рядом с
букинистом, изобразили заинтересованность и стали смотреть. Они не только
бежали от всего, что бушевало там, на улицах ив квартирах, они именно потому
ко мне бежали (я так считаю), что только у меня надеялись отыскать защиту,
если уж я даже их Веру умудрился до смертыньки уломать. Они ее боялись, она
их во как держала.
было. И для мамы тоже Веры словно не было здесь.
даже длинных гудков не было, одно молчание - я уж сколько раз номер ее
набирал, - и вот, уткнувшись отчаянно в телефонную трубку (то ли ухом, то ли
лбом, то ли, скорее всего, где-то между), я вдруг подумал, что молчание не
только в трубке, но и сзади, я вдруг подумал, что один я в этой громадной по
нонешним меркам квартире, просто что-то не в порядке и со мной, и с
одевятнадцативековевшей совершенно действительностью, что просто ужас до
чего пусто в жилплощади. И тошно стало.
такие моменты отчетливо артикулируя каждый слог. - Ты зачем звонишь. Ведь
здесь я.
звонить в пустую квартиру?
мне показалось, это в той квартире, наверное, стояла такая мертвая тишина. А
здесь на самом деле здорово шумели, пытаясь провести притирочную беседу,
устроить спьяну некий такой светский бомонд, здесь они были все - хорошие и
дурные, любимые и не очень, это ведь все равно, какие они были, потому что
только они и оставались у меня, если не считать сослуживцев с немыми глазами
и добродушным, минимально необходимым общением, пьющих где-то далеко от
меня, радующихся где-то далеко от меня, постоянно на меня как на сейф
какой-то смотрящих. Здесь они были все, хорошие знакомцы мои. Вера царила.
Она подливала, она командовала, она кокетничала одновременно со всеми, она
острила, великолепно острила... а глаза ее, товарищи, а глаза... это были
черт знает что за глаза, они дико и весело полыхали, они источали бешеный
аромат, нет такого Пушкина в мире, который описал бы, нет на свете такого
Серова или Рембрандта, который нарисовал бы эти глаза - я вот просто не
понимаю, что такого особенного было в распахе ее век, в бровях дугой, в
карих радужках... это были глаза типа "я, ребята, на веселое дело решилась,
гори оно все, сегодня - мой последний денечек..."
рукой супругу свою, Тамарочку. Тамарочка млела в объятиях и делала глазки
спортивному Валентину, который, сидя рядом с И.В., с вежливым вызовом глядел
на меня в упор - поскольку не был официально уведомлен, что я хожу в
любовниках у его жены, - но по ходу дела и Тамарочкиных авансов сходу не
отвергал. Он был и при тройке, и при галстуке (это потом завертелась
кутерьма с мельканием разных одежд - чертов Георгес! Чертов, чертов, чертов
Георгес!), и ботиночки у него блестели я тебе дам, и причесочка с неимоверно
четким пробором, и непринужденность в осанке, и этакая во всем
александроматросовость. А Ирина Викторовна с женственным достоинством,
трудно представимым при ее рыхлости и обвислости, одобрительно кивая,
слушала Влад Яныча, который в ее присутствии совсем рассобирался покидать
нашу компанию. Влад Яныч, конечно же, розмовляв о Георгесе.
средоточием. Мы даже развеселились, до чего он оборзел на Георгеса. Георгес
у него самое было зло.
разглядывая свою рюмку, тоже очень красивую. У него действительно самая
замечательная была рюмка из тех, что наплодил мне Георгес. Формы она была
необычной - длинная и извилистая какая-то, - и хрусталь был особый, с
блестками и очень теплого цвета. Она словно улыбалась тебе, та рюмка, и
Манолис так любовно ее ласкал, что я сказал себе, Вова, не будь жмотом,
сразу же после подари ему эту рюмку, если дело до мордобития не дойдет,
подари, не жмись, Вова. Но Вова ответил: "Нет!". Вова сказал, что это
подарок Георгеса и нечего тут. И мы с Вовой поссорились, оставшись каждый
при своем мнении.
напряжен, и я, забыв про Манолиса, тоже сделал ей улыбку и кивнул ей - мол,
помню, помню я этот взгляд и понимаю, почему именно сегодня так смотришь...
И вот странно - ведь ни черта я не понимал, почему именно сегодня тот
взгляд, но думал, что понимаю. Может, предчувствовал важность того, что
произойдет дальше? А произошло ли дальше что-то важное? Так ли?
автобусе, совершенно для нее неожиданно уезжал, и только через месяц
звякнула она мне по какому-то самому идиотскому поводу, позвонила и снова
канула - до той страшной ночи, когда меня и этого татарина мерзкого вызвала
И.В. в страшной панике, и мы одновременно примчались, но опоздали - Верочку
нашу уже скорая увезла вместе со всхлипывающим Валентином... И как я молился
Богу перед темной больницей, а этот идиот Валентин ходил рядом и бормотал:
"Умрет, сука, умрет, дорогая, умрет, никакой надежды", - и капал, капал на
мозги, а татарин страстно пил свою водку под надписью "Приемный покой" и
никому не предлагал, я еще подумал тогда - вона, поди ж ты, родственнички
верины собрались, а потом выскочила И.В. с промокшим насквозь лицом,
схватила за руку нытика Валентина, что-то бормотнула ему и поволокла по
аллее, он только и успел обернуться и проорать дико: "Жива!". Спасибо ему.
фамилия Ясенка, дерево такое, но олух паспортист переиначил эту прелесть на
украинский кондовый манер и прелесть исчезла. Нет, она не исчезла,
знакомился-то я с ней как с Ясенко, и внимания на фамилию не обратил, а
потом, когда уже любовь у нас закрутилась, выяснилось, что она - ясенка.
Нежное, красивое слово. Ясенка.
могу уловить что. Я не помню, когда и как я с ней познакомился, и под какой
фамилией тоже, иногда кажется, что всегда. Не помню, кто кого заклеил, кто
первый шаг сделал, помню тот пароход с пивом, потом ее дурацкую свадьбу и
ошалевшую от счастья мамашу - пристроила дочку так, как хотела. А Валентина
на этой свадьбе не помню. И вообще, очень многое убежало из памяти, утечка
мозгов, склероз не по возрасту - и это настораживает тоже. Зато другие вещи
по нескольку раз помню, то есть это так логически получается, что по
Гуль Роман Борисович
Жюль Верн
Дальский Алекс
Верещагин Олег
Каменистый Артем
Лукин Евгений