бежала, - говорил он, боязливо оглядываясь по сторонам, - побежала заку-
пать себе плахт и дерюг всяких, так нужно до приходу ее все кончить!
на руках парубка в белой свитке, который с кучею народа выжидал ее на
улице.
живут, как венки вьют!
пия, которую, однако ж, с хохотом отталкивала толпа народа.
что пара дюжих цыган овладела ее руками, - что сделано, то сделано; я
переменять не люблю!
ее; несколько пар обступило новую пару и составили около нее непроницае-
мую танцующую стену.
одного удара смычком музыканта, в сермяжной свитке, с длинными закручен-
ными усами, все обратилось, волею и неволею, к единству и перешло в сог-
ласие. Люди, на угрюмых лицах которых, кажется, век не проскальзывала
улыбка, притопывали ногами и вздрагивали плечами. Все неслось. Все тан-
цевало. Но еще страннее, еще неразгаданнее чувство пробудилось бы в глу-
бине души при взгляде на старушек, на ветхих лицах которых веяло равно-
душием могилы, толкавшихся между новым, смеющимся, живым человеком. Бес-
печные! даже без детской радости, без искры сочувствия, которых один
хмель только, как механик своего безжизненного автомата, заставляет де-
лать что-то подобное человеческому, они тихо покачивали охмелевшими го-
ловами, подплясывая за веселящимся народом, не обращая даже глаз на мо-
лодую чету.
ряя неясные звуки в пустоте воздуха. Еще слышалось где-то топанье,
что-то похожее на ропот отдаленного моря, и скоро все стало пусто и глу-
хо.
нас, и напрасно одинокий звук думает выразить веселье? В собственном эхе
слышит уже он грусть и пустыню и димо внемлет ему. Не так ли резвые дру-
ги бурной и вольной юности, поодиночке, один за другим, теряются по све-
ту и оставляют, наконец, одного старинного брата их? Скучно оставленно-
му! И тяжело и грустно становится сердцу, и нечем помочь ему.
смерти не любил пересказывать одно и то же. Бывало, иногда если упросишь
его рассказать что сызнова, то, смотри, что-нибудь да скинет новое или
переиначит так, что узнать нельзя. Раз один из тех господ - нам, простым
людям, мудрено и назвать их - писаки они не писаки, а вот то самое, что
барышники на наших ярмарках. Нахватают, напросят, накрадут всякой всячи-
ны, да и выпускают книжечки не толще букваря каждый месяц или неделю, -
один из этих господ и выманил у Фомы Григорьевича эту самую историю, а
он вовсе и позабыл о ней. Только приезжает из Полтавы тот самый панич в
гороховом кафтане, про которого говорил я и которого одну повесть вы,
думаю, уже прочли, - привозит с собою небольшую книжечку и, развернувши
посередине, показывает нам. Фома Григорьевич готов уже был оседлать нос
свой очками, но, вспомнив, что он забыл их подмотать нитками и облепить
воском, передал мне. Я, так как грамоту кое-как разумею и не ношу очков,
принялся читать. Не успел перевернуть двух страниц, как он вдруг остано-
вил меня за руку.
Так ли я говорил? Що то вже, як у кого черт-ма клепки в голови! Слушай-
те, я вам расскажу ее сейчас.
только буханцы пшеничные да маковники в меду!) умел чудно рассказывать.
Бывало, поведет речь - целый день не подвинулся бы с места и все бы слу-
шал. Уж не чета какому-нибудь нынешнему балагуру, который как начнет
москаля везть1, да еще и языком таким, будто ему три дня есть не давали,
то хоть берись за шапку да из хаты. Как теперь помню - покойная старуха,
мать моя, была еще жива, - как в долгий зимний вечер, когда на дворе
трещал мороз и замуровывал наглухо узенькое стекло нашей хаты, сидела
она перед гребнем, выводя рукою длинную нитку, колыша ногою люльку и на-
певая песню, которая как будто теперь слышится мне. Каганец, дрожа и
вспыхивая, как бы пугаясь чего, светил нам в хате. Веретено жужжало; а
мы все, дети, собравшись в кучку, слушали деда, не слезавшего от старос-
ти более пяти лет с своей печки. Но ни дивные речи про давнюю старину,
про наезды запорожцев, про вязов, про молодецкие дела Подковы, Полтора
Кожуха и Сагайдачного не занимали нас так, как рассказы про какое-нибудь
старинное чудное дело, от которых всегда дрожь проходила по телу и воло-
сы ерошились на голове. Иной раз страх, бывало, такой заберет от них,
что все с вечера показывается бог знает каким чудищем. Случится, ночью
выйдешь за чем-нибудь из хаты, вот так и думаешь, что на постеле твоей
уклался спать выходец с того света. И чтобы мне не довелось рассказывать
этого в другой раз, если не принимал часто издали собственную положенную
в головах свитку за свернувшегося дьявола. Но главное в рассказах деда
было то, что в жизнь свою он никогда не лгал, и что, бывало, ни скажет,
то именно так и было. Одну из его чудных историй перескажу теперь вам.
Знаю, что много наберется таких умников, пописывающих по судам и читаю-
щих даже гражданскую грамоту, которые, если дать им в руки простой Ча-
сослов, не разобрали бы ни аза в нем, а показывать на позор свои зубы -
есть уменье. Им все, что ни расскажешь, в смех. Эдакое неверье разошлось
по свету! Да чего, - вот не люби бог меня и пречистая дева! вы, может,
даже не поверите: раз как-то заикнулся про ведьм - что ж? нашелся сорви-
голова, ведьмам не верит! Да, слава богу, вот я сколько живу уже на све-
те, видел таких иноверцев, которым провозить попа в решете2 было легче,
нежели нашему брату понюхать табаку; а и те открещивались от ведьм. Но
приснись им... не хочется только выговорить, что такое, нечего и толко-
вать об них.
(Прим. Н.В.Гоголя.)
и не узнал бы никто: хутор, самый бедный хутор! Избенок десять, не обма-
занных, не укрытых, торчало то сям, то там, посереди поля. Ни плетня ни
сарая порядочного, где бы поставить скотину или воз. Это ж еще богачи
так жили; а досмотрели бы на нашу братью, на голь: вырытая в земле яма -
вот вам и хата! Только по дыму и можно было узнать, что живет там чело-
век божий. Вы спросите, отчего они жили так? Бедность не бедность: пото-
му что тогда козаковал почти всякий и набирал в чужих землях немало доб-
ра; а больше оттого, что незачем было заводиться порядочною хатою. Како-
го народу тогда не шаталось по всем местам: крымцы, ляхи, литвинство!
Бывало то, что и свои заедут кучами и обдирают своих же. Всего бывало.
ловеческом образе. Откуда он, зачем приходил, никто не знал. Гуляет,
пьянствует и вдруг пропадет, как в воду, и слуху нет. Там, глядь - снова
будто с неба упал, рыскает по улицам села, которого теперь и следу нет и
которое было, может, не дальше ста шагов от Диканьки. Понаберет встреч-
ных козаков: хохот, песни, деньги сыплются, водка - как вода... Приста-
нет, бывало, к красным девушкам: надарит лент, серег, монист - девать
некуда! Правда, что красные девушки немного призадумывались, принимая
подарки: бог знает, может, в самом деле перешли они через нечистые руки.
Родная тетка моего деда, содержавшая в то время шинок по нынежней Опош-
нянской дороге, в котором часто разгульничал Басаврюк, - так называли
этого бесовского человека, - именно говорила, что ни за какие благополу-
чия в свете не согласилась бы принять от него подарков. Опять, как же и
не взять: всякого проберет страх, когда нахмурит он, бывало, свои щети-
нистые брови и пустит исподлобья такой взгляд, что, кажется, унес бы но-
ги бог знает куда; а возьмешь - так на другую же ночь и тащится в гости
какой-нибудь приятель из болота, с рогами на голове, и давай душить за
шею, когда на шее монисто, кусать за палец, когда на нем перстень, или
тянуть за косу, когда вплетена в нее лента. Бог с ними тогда, с этими
подарками! Но вот беда - и отвязаться нельзя: бросишь в воду - плывет
чертовский перстень или монисто поверх воды, и к тебе же в руки.
Жил тогда при ней иерей, блаженной памяти отец Афанасий. Заметив, что
Басаврюк и на светлое воскресение не бывал в церкви, задумал было пожу-
рить его - наложить церковное покаяние. Куды! насилу ноги унес. "Слушай,
паноче! - загремел он ему в ответ, - знай лучше свое дело, чем мешаться
в чужие, если не хочешь, чтобы козлиное горло твое было залеплено горя-
чею кутьею!" Что делать с окаянным? Отец Афанасий объявил только, что
всякого, кто спознается с Басаврюком, станет считать за католика, врага
Христовой церкви и всего человеческого рода.
люди звали Петром Безродным; может, оттого, что никто не помнил ни отца
его, ни матери. Староста церкви говорил, правда, что они на другой же
Гуль Роман Борисович
Адамов Григорий
Роллинс Джеймс
Контровский Владимир
Курылев Олег
Суворов Виктор