Киргегард? Не наоборот ли: не есть ли основная задача философии в том,
чтобы, высмеявши веру, вернуть людей к единственному источнику истины - к
разуму? Особенно такую веру, какую прославляет Киргегард в Аврааме. Уже с
Иовом дело обстояло плохо: нужно быть выжившим из ума и совершенно
невежественным притом человеком, чтобы из-за своих личных неудач, хотя бы и
больших, призывать к ответу мироздание. И надо быть до крайности наивным -
как неизвестный автор Книги Иова, - чтобы серьезно уверять, что Бог мог
вернуть Иову и его угнанных коров, и отнятые богатства, и даже убитых детей.
Все это явная выдумка, все это детская сказка, и если Киргегард, полагаясь
на прочитанную им в Старой Книге историю Иова, возвещает, что отныне
исходным пунктом философии будет не воспоминание, как учили Сократ и Платон,
а повторение, то это лишь свидетельствует о том, что он дурно мыслит, что он
не умеет, как того совершенно законно требовал Гегель, отвлечься от своих
субъективных желаний и погрузиться в самое вещьlxxxvi. Или что он,
пренебрегши наставлениями Лейбница, выйдя в поиски за истиной, не захватил с
собой закона противоречия и закона достаточного основания, которые так же
необходимы мыслителю, как компас и карта моряку, и потому принял первое
попавшееся ему на глаза заблуждение за истину.
считал, что от философии так легко и просто можно отделаться, - он бы не
написал своих двухтомных "Философских крох", исключительно посвященных
борьбе с умозрительной философией. Голое утверждение, что вера держится
Абсурдом - никому не покажется убедительным: если вера все свои упования
возлагает на Абсурд, то тогда все что угодно сойдет за истину, только бы оно
отзывалось нелепостью. То же можно сказать и об отстранении этического.
Достаточно только вспомнить, ради каких надобностей этическое отстраняется.
Иов отстраняет его - так сказал бы Сократ, и здесь сократовская ирония была
бы как нельзя более уместна, - чтобы получить своих коров, Киргегард, чтобы
вернуть себе способность быть супругом. Надо полагать, что и отец веры,
Авраам, недалеко ушел от Иова и героя "Повторения"... Правда, Авраам решился
на дело, потрясающее наше воображение: занес нож над единственным своим
сыном, над своей надеждой, над отрадой старости. Нужны, конечно, большие
силы для этого. Но недаром нам Киргегард сказал, что Авраам отстранил
этическое - Авраам "верил". Во что он верил? "Даже в то мгновение, когда нож
блеснул уже в его руках, Авраам верил, что Бог не потребует у него Исаака...
Пойдем дальше. Допустим, что он действительно заклал Исаака - Авраам верил.
Он верил не в то, что где-нибудь в ином мире он найдет блаженство... Нет,
здесь, в этом мире (подчеркнуто в подлиннике. - Л.Ш.) он будет счастлив еще.
Бог может дать ему другого Исаака, Бог может вернуть к жизни закланного
сына. Авраам верил в силу Абсурда: человеческие рассчеты для него давно
кончились"35. И чтобы рассеять всякие сомнения в том, как он понимает веру
Авраама и смысл его поступка, он и собственное дело приобщает к библейской
истории. Разумеется, делает он это не прямо и не открыто. И мы знаем уже,
что о таких вещах люди открыто не говорят, а Киргегард и подавно, и что он
для того и придумал "теорию" непрямых высказываний. При случае, между
прочим, он нам, правда, скажет и такое: "Что такое для человека его Исаак,
это каждый решает сам и для себя"36, - но смысл и "конкретное" значение этих
слов можно разгадать, только прослушав "выдуманный" им рассказ о бедном
юноше, влюбившемся в царскую дочь. Для всех совершенно очевидно, что юноше
не видать царевны, как своих ушей. Обыкновенный здравый смысл, равно как
высшая человеческая мудрость (в конце концов принципиальной разницы между
здравым смыслом и мудростью нет), равно советуют ему бросить мечту о
невозможном и стремиться к возможному: вдова богатого пивовара - для него
самая подходящая партия. Но юноша, точно его что-то ужалило, забывает и
здравый смысл, и божественного Платона и вдруг, совсем как Авраам, бросается
в объятия Абсурда. Разум отказался дать ему царскую дочь, которую он
предназначил не для него, а для царского сына, и юноша отворачивается от
разума и пытает счастье у Абсурда. Он знает, что в "обыденности повседневной
жизни" царит глубочайшая уверенность, что царская дочь ему никогда не
достанется. "Ибо разум прав: в нашей долине скорби, где он является
господином и хозяином, это было и останется невозможностью"37. Он знает
тоже, что дарованная богами людям мудрость рекомендует в таких случаях как
единственный выход из создавшегося положения спокойную покорность
неизбежному. И он даже проходит через эту покорность - в том смысле
проходит, что со всей ясностью, на какую способна человеческая душа, дает
себе отчет в действительном. Иному, пожалуй, объясняет Киргегард, покажется
более соблазнительным убить в себе желание обладать царской дочерью,
обломать, так сказать, острие скорби. Такого человека Киргегард называет
рыцарем покорности и находит даже слова сочувствия по его адресу. И все-же
"чудесно обладать царской дочерью", и "рыцарь покорности, если он это
отрицает, - лжец"38 и его любовь не была настоящей любовью. Рыцарю
покорности - Киргегард противопоставляет рыцаря веры: "Через веру, говорит
этот рыцарь себе, через веру, в силу Абсурда ты получишь царскую дочь". И
еще раз повторяет: "Все же, как чудесно получить царскую дочь. Рыцарь веры -
единственный счастливый: он господствует над конечным, в то время, как
рыцарь покорности здесь только пришелец и чужак"39. Но тут же он признается:
"И все же на это дерзновенное (движение) я неспособен. Когда я пытаюсь
проделать его - голова у меня идет кругом и я тороплюсь укрыться в скорбь
покорности. Я могу плавать - но для этого мистического парения я слишком
тяжеловесен". А в дневниках его мы читаем - и не раз: "Если бы у меня была
вера, Регина осталась бы моей".
может обрести ее? Отчего не может он пойти за Авраамом и бедным юношей,
полюбившим царскую дочь? Отчего он отяжелел и не способен к парению? Отчего
на его долю выпала покорность и отчего ему отказано в последнем дерзании?
что язычество не понимало, что грех связан с упорством и закоренелостью
человеческой воли. Мы помним тоже, что, по справке, это противопоставление
оказалось неверным: язычество всегда видело источник порока в злой воле. Но
между Киргегардом и верой - злая воля не была преградой. Наоборот, вся воля,
какая только бывает у человека - и злая, и добрая, - с бесконечно страстным
напряжением искала веры, но вера не приходила, и дальше покорности он не
пошел. Осуществить идеал покорности - во власти человека, способности же на
последнее дерзновение он не находит в своей душе. "Покорность приносит мне
сознание моей вечности; это чисто философское движение, и я уверен, что если
от меня потребуется, то я его осуществлю, найду в себе силы принудить себя
подчиниться строгой дисциплине духа... Это движение я делаю собственными
силами"40. И Киргегард не преувеличивает: он знал, что такое дисциплина духа
- недаром он прошел через школу Сократа. Если бы дело шло только о
самоотречении или, как предпочитают говорить, о подвиге самоотречения,
Киргегард вышел бы победителем из борьбы. Но "сознание своей вечности" - то,
что Спиноза выразил в словах: sentimus experimurque nos aeternos esselxxxvii
и что так вдохновляло Шлейермахера, Киргегарда мало прельщает: это -
consolatio philosophiae и философии умозрительной: ни к Иову, ни к Аврааму с
такими "утешениями" не пойдешь. Киргегард еще поясняет: "Собственными
усилиями я могу от всего отказаться. Но я не могу своими силами добыть
ничего из того, что принадлежит к конечному миру... Собственными силами я
могу отказаться от царской дочери и не роптать, а радостно, с миром и
спокойствием нести в душе свою скорбь. Но вновь обрести царскую дочь? Через
веру же, говорит нам чудесный рыцарь, через веру ты можешь обрести ее, в
силу Абсурда"41. Теперь видно, чего добивается Киргегард. Сократ был рыцарем
покорности, и вся завещанная им человечеству мудрость была мудростью
покорности. (Спиноза в своем sub specie aeternitatislxxxviii повторил
Сократа.) Сократ "знал", что собственными силами человек может отказаться от
царской дочери, но добыть ее он не может. Он тоже "знал" - что и силы богов
ограничены, и что не они распоряжаются в мире конечного и что в их власти
только "вечное", которым они охотно делятся со смертными. Поэтому Сократ и
видел в тех, кто не довольствовался посильным даром богов и не соглашался
находить радость, мир и успокоение в отречении от конечного, упорных и
закоренелых грешников, заслуживающих всех бед, уготованных для (((?((((('ов:
ведь знание пришло от разума, отвергнуть знание, значит отвергнуть разум - a
quam aram parabit sibi qui majestatem rationis laedit, у какого алтаря будет
молиться тот, кто оскорбил его величество разум, как через 2000 лет после
Сократа говорил Socrates redivivus Спиноза?lxxxix
человеческой мудрости - и Бог Библии не только не увидел в том злой воли, но
осудил его "утешителей", предлагавших ему заменить "конечные" блага
созерцанием вечности. В свой черед Авраам даже в ту минуту, когда нож уже
сверкал в его руке, не отрекся от "конечного" Исаака, и он стал для
бесчисленных поколений будущего Отцом веры, - и Киргегард не находит
достаточно сильных слов и образов, чтобы прославить его дерзновение.
приходит не от веры, есть грех (Рим. XIV, 23). И это принадлежит к
решительнейшим определениям христианства.
стороны, Киргегард решается отстранить "этическое", которое есть выражение
"покорности", и это ему в известной степени удается: не только Иов и Авраам,
но и бедный юноша, полюбивший царскую дочь, уже отвергают "ложные утешения",
предлагаемые им разумом и Сократом, и не боятся суда "этического". Им все
равно, признает ли их этика laudabiles или vituperabiles (достойными похвалы
или порицания), они добиваются совсем другого: Иов требует восстановления
прошлого, Авраам - своего Исаака, бедный юноша - царской дочери. Пусть этика
грозит всеми своими громами и анафемами, пусть Сократ сколько угодно
иронизирует и доказывает, что "в бесконечно страстном стремлении к конечному
кроется противоречие", - ни Иова, ни Авраама, ни Киргегарда все это не
смутит. На негодование они ответят гневом и пересмеют, если до того дойдет
дело, даже самого Сократа. Но этика - не одна: за ее насмешками и
негодованием стоит Необходимость. Она невидима, она не разговаривает, не
Гуль Роман Борисович
Шилова Юлия
Конюшевский Владислав
Корнев Павел
Витковский Евгений