непоколебимо убежден, что, если бы даже Бог и забыл его грехи, молодости и
беспечности молодости ему никогда не вернуть. Но - откуда пришло к нему это
непоколебимое убеждение, он нам не рассказывает. Он даже этого не
допытывается, не решает допытываться. А между тем ему достаточно было бы
припомнить свои собственные слова из "Krankheit zum Tode", чтобы
почувствовать, что обойти этот вопрос нельзя. Сам же он говорил: "Для Бога
все возможно, Бог для человека значит, что все возможно. Для фаталиста же
все необходимо. Его Бог - необходимость. Это значит, что у него нет Бога"70.
Но если там, где необходимость, - там нет Бога и если прощение грехов влечет
с необходимостью утрату молодости и беспечности (может быть, оно с такой же
необходимостью влечет и другие, еще более страшные, утраты!), стало быть,
прощение грехов пришло не от Бога, а оттуда, откуда умозрительная философия
добывала свои метафизические утешения. "Безумная борьба о возможности"
кончилась полной неудачей: хозяином в мире "конечного" оказался не рыцарь
веры, а необходимость, и идеал человеческий уже вполне осуществлен рыцарем
покорности. Бедному юноше никогда не достанется царская дочь, Иову - не
видать своих детей, Авраам зарежет Исаака, над самим Киргегардом люди будут
потешаться как над полоумным чудаком. И от нас еще потребуется, чтоб мы
признали такое положение вещей естественным, желательным, даже видели в нем
осуществление мудрого предначертания некоего предвечного начала. "Безумие, -
пишет сам Киргегард (и, с точки зрения эстетической, - комично), - если
существо, которого ждет вечность, все силы свои употребляет на то, чтобы
овладеть преходящим и удержать неменяющееся". И в другой раз, в той же
книге: "Абсолютно желать конечного - это противоречие, ибо конечное должно
иметь конец"71. Все это самоочевидные истины, спорить с ними, пока мы
остаемся в плоскости разумного мышления, бесполезно. Но ведь Киргегард звал
нас к Абсурду, который не укладывается в плоскость о двух измерениях и
который предполагает новое, третье измерение как условие постижения истины -
веру, о ней же сказано, что "если у вас будет с горчичное зерно веры - не
будет для вас ничего невозможного... ((?(?( ?((((("((( ?(<()". И дети Иова,
и Авраамов Исаак, и царская дочь, и Регина Ольсен, все это "конечное".
Противоречиво и, стало быть, безумно и смешно стремиться, да еще бесконечно
страстно, к тому, что должно иметь конец72. Если мы спросим себя, откуда к
Киргегарду пришла эта истина, - то едва ли нам придется колебаться в ответе:
она пришла к нему от Сократа, мудрейшего, лучшего из людей, живших до и вне
Св. Писания. И у Сократа она была на своем месте. Сократ знал только Зевса,
а Зевс сам был под властью естественного несотворенного разума, и для него
не все было возможно. Закон возникновения и гибели всего, что возникает,
стоял над ним и был сильнее его. Все, что имеет начало, должно иметь и
конец. Мы не можем судить иначе: "недоступно всякому мышлению, что можно, не
бывши вечным, стать вечным". Но недоступное мышлению есть ли вместе с тем и
то, чему не дано осуществиться в действительности? Говорил же нам Киргегард
сам, что, чтоб обрести веру, нужно отказаться от мышления. И тогда смешное и
безумное перестанет быть смешным и безумным, и бесконечно страстное
стремление к конечному получит свое оправдание. И, наоборот, если мышление,
сократовское мышление, т.е. мышление о двух измерениях, в котором
intelligere раздавило ridere, lugere et detestari, восторжествует, если
разум с его "невозможным" и мораль с ее "должен" окажутся предвечными и
восторжествуют, вера, рождающаяся из lugere et detestari, наряду с
бесконечным стремлением к конечному, окажется безумной, ненужной и смешной.
И Св. Писание в свой черед придется систематически исправлять или
перетолковывать, чтоб и оно не оказалось смешным и безумным.
по-видимому, был наиболее или даже единственно для него доступный способ
хоть сколько-нибудь справиться с одолевшими и постоянно выбивавшими его из
обычной колеи человеческого существования вопросами.
грехопадении. Змей не соответствовал и даже оскорблял наши
религиозно-этические идеалы. Грех, по человеческому пониманию, не мог и не
должен был войти в души извне. Не может Киргегард примириться тоже со
словами Св. Писания о том, что солнце восходит равно над грешниками и
праведниками. Каждый раз, когда что-нибудь ему об этом напоминает, он
приходит в негодование и решительно протестует: в нашем мире, в мире
материальном, оно действительно так обстоит, но в мире духа - "закон"
другой. Там "кто не работает, тот не ест", там солнце не восходит над злыми,
только над добрыми. Он не раз говорит об этом даже в своих ранних
произведениях - в "Entweder-Oder" и "Begriff der Andst". И нужно признать,
что тут соблюдена строгая последовательность. Раз приходится из сказания о
грехопадении устранить змея, чтоб дать удовлетворение этическому, то никак
нельзя в Новом Завете сохранить слова Иисуса о солнце, равно восходящем над
праведниками и грешниками. Грешники - это ведь и есть злое - этическое
никогда не допустит, чтоб осужденное им не было осуждено и Богом. Если же
Бог, т.е. религиозное, воспротивится, этическое и его осудит. Оно одно,
только оно решает, что такое добро, что такое зло, что такое грех, что такое
справедливость. Сократ учил, что боги не властны над этическим: святое
святое не потому, что его любят боги, а боги любят святое, потому что оно
святоcxxxi. Для Сократа добро, как и разум, предвечны, несотворены и от
Бога, который сотворил мир, совершенно независимы. Для него, поэтому, было
бы величайшим кощунством допущение, что грех пришел от дерева познания.
Наоборот: все грехи происходят от неведения. Несомненно тоже, что грех
требует возмездия: грешникам и солнце не должно светить, и дождь не должен
давать освежающей прохлады. Грешники попадают в безраздельную власть
этического. Этическое не может вернуть человеку оторванную ногу, погибших
детей, возлюбленную. Но казнить оно умеет: Киргегард достаточно рассказал
нам об этом в своем ответе Фальстафу.
субъективность в камень, а отсутствие свободы лишает человека возможности
разрушить чары.
оно умеет требовать. И даже так: чем меньше оно может дать, тем больше оно
требует. Если бы Киргегард в этом случае тоже захотел "идти до конца", он
должен был бы и на евангельские слова о солнце, восходящем и над
праведниками, и над грешниками, ответить так же, как он ответил Фальстафу.
И, в сущности, - выражения другие - но смысл его страстных "назидательных
речей", собранных в книге "Жизнь и деяния любви"cxxxii, сводится к этому.
Она вся целиком посвящена развитию того положения, что сущность отношения
человека к Богу определяется заповедью: "ты должен любить". Ты должен любить
Бога, ты должен любить ближнего, ты должен любить страдания и ужасы жизни,
ты должен, ты должен, ты должен. Когда Киргегард начинает говорить на тему
"ты должен" - он неисчерпаем. Мысль о том, что из отношения человека к Богу
может быть устранен момент "ты должен", представляется ему подавляющей,
прямо чудовищной. Он не боится открыто заявить: "Отвратительное время
крепостного права - прошло, человечество думает, что оно сделает еще шаг
вперед, если оно отменит зависимость людей от Бога, которому каждый из нас
принадлежит (не по рождению, а потому, что создан из ничего), и в такой
мере, в какой ни один раб не принадлежал своему земному господину"73. В Св.
Писании Киргегард этого найти не мог. Там сказано: вы боги и сыны Всевышнего
все выcxxxiii - и в Евангелии Иоанна (X, 34) повторено (((... (tm)(((cxxxiv.
Если мы вспомним, что еще раньше Киргегард писал, что "этика рассматривает
каждого человека как своего крепостного", то мы без труда догадаемся, откуда
пришла Киргегарду навязчивая идея отождествлять отношения человека к Богу с
отношением крепостного к своему хозяину. И в этом есть своего рода
строжайшая последовательность: отношение человека к заповедям этического,
как и "законам" разума, есть отношение безусловного, рабского подчинения,
тем более страшное и уничтожающее человека, что ни мораль, ни разум и сами
не могут ничем поступиться в своих требованиях: у них ведь нет воли.
Киргегард только не прав, утверждая, что люди из своего отношения к Богу
вытравили этическое "ты должен". Как раз наоборот: из всего, что у людей
связывалось с представлением о Боге, только одно "ты должен" и уцелело для
современного человека. Бог сам давно уже для многих перестал существовать,
но "ты должен" пережило и Бога. Киргегард и на Фальстафа мог обрушиться со
своим "ты должен" и так повелительно говорил, что, пожалуй, мог бы пронять
даже жирного рыцаря. Во всяком случае, Фальстаф скорее поверил бы Киргегарду
и его грозной "вечности", поглощающей все преходящее, чем рассказам Св.
Писания о Боге, без воли которого и волос не упадет с головы человека. Ибо и
"опыт", и "разумение" непрестанно подтверждают Фальстафу, что в мире есть
какая-то сила, равнодушно отнимающая у людей самое для них дорогое, а такой
силы, которая отнятое возвращает, нет. Фальстафа, конечно, никак не убедить,
что разумению и опыту можно противопоставить Абсурд. Он, может быть, Платона
и не читал, но он достаточно прозорлив, чтобы понять, что самое большое
несчастье для человека - это стать (((Т((((('ом и вверить свою судьбу
Абсурду. Он, как и всякий умный человек, ясно видит, что борьба с
объективной истиной ни к чему привести не может и что объективная истина
держится властью несотворенной и никогда ни пред чем не отступающей
Необходимости. При некотором философском образовании он без труда разглядит
органическую связь между необходимым и этическим, ибо эта связь
устанавливается разумом, все благодеяния которого он превосходно оценил за
свою долгую жизнь. Но Киргегард высмеивал объективность. "Суеверие
приписывает объективности власть головы Медузы, превращающей субъективность
в камень, а отсутствие свободы лишает человека возможности разрушить
чары"74, - говорил он в "Страхе и трепете". Он же уверял нас, что "только
заключения страсти, только они одни таковы, что на них можно полагаться"75.
И как много, как вдохновенно он говорил об этом! И все-таки этическое его
соблазнило - соблазнило как раз тем, против чего он предостерегал и себя, и
других: своей объективностью, своей неизменностью. В абсолютном, ничем не
обусловленном, ни с чем не считающемся "ты должен" этического кроется тот же
непреложный, неумолимый, для всех обязательный "закон", которым держатся и
возвещаемые разумом невозможности. Кант, отыскавший синтетические суждения a
Шилова Юлия
Афанасьев Роман
Афанасьев Роман
Конюшевский Владислав
Посняков Андрей
Лукьяненко Сергей