тут с разговорами об Аврааме и Исааке. Что за нелепость? Разве потерять
значит пожертвовать и т.д.". Киргегарда раздражает не то, что пастор
смешивает "потерю" с "жертвой", - он не хочет, чтоб к Писанию шли за
утешением: Писание не затем, чтоб утешать, - мы уже достаточно об этом
слышали.
так тщательно выпалывает - и для читателей, и для себя - все чудеса, о
которых рассказывается в Писании? Не может, конечно, быть и речи, чтоб он не
давал себе отчета в том, что делает. Ведь "чудо" значит, что для Бога все
возможно. Возможно вернуть тому, кого утешал пастор, потерянное, как
возможно было вернуть Иову детей, Аврааму Исаака и т.д., - как нас Киргегард
сам в этом убеждал. И вдруг оказывается, что от этого нужно "отклонить
внимание" и сосредоточиться исключительно на созерцании милосердия и любви и
их бессилия. Забыл Киргегард свое: Бог значит, что все возможно?
гимны жестокости Бога и бессилию добродетели, он больше всего помнит и Иова,
и Авраама, и влюбленного юношу, и свою Регину Ольсен. Когда он отклоняет
чудо, он только о чуде и думает. Словно он делает над собою и людьми
отчаянный и страшный опыт: что будет, если не отклонить, а совсем, как того
требует интеллектуальная добросовестность мыслящего человека, отсечь от
жизни чудо, если и Бога поставить в пределы того, что, по свидетельству
опыта и разумения нашего, возможно, и если, таким образом, "этическое"
окончательно и навсегда станет "высшим". Уже в "Повторении" он вспоминает о
греческом философе Эгезиасе, прозванном ((((((?((((( за его страстное
прославление смертиcxliii, и так заканчивает, явно предчувствуя, что ему не
избежать необходимости довести до конца свой опыт, первую половину,
составляющую что-то вроде обширного введения в тему этой книги: "Отчего
никто из умерших никогда не возвращался обратно? Потому что жизнь не умеет
так убеждать, как смерть. Да, смерть так основательно убеждает, что никому
не удалось придумать какое-нибудь возражение против ее доводов, что никто
никогда не соблазнился приманками, которые ей может противопоставить жизнь.
О смерть - ты умеешь убеждать; и самый красноречивый твой защитник - не был
ли это тот ((((((?(((((, который так умел говорить о тебе"82. Еще в юном
Киргегарде отец его разглядел stille Verzweiflung, тихое отчаяние, которое
свило гнездо в его душе и которое родилось в нем в связи с сознанием
"бессилия" пред неизбежностью83. С годами это сознание росло и крепло и
стало принимать в его глазах размеры всемирно-исторического события. В
дневниках своих он неоднократно повторяет, что никогда не назовет настоящим
именем то, что выбросило его за границы нормального существования, и строго
запрещает своим будущим биографам допытываться об этом и даже предупреждает,
что он принял все меры, чтоб сбить с толку слишком любопытных людей. Обычно
биографы и толкователи считают своей обязанностью покориться столь
определенно выраженной воле его и не стараются проникнуть в его тайну. Но
оставшееся от Киргегарда литературное наследство - и книги его, и дневники -
повелительно требуют от нас другого: он говорил, что хочет унести тайну в
могилу, но сделал все, чтоб она осталась на земле. "Если бы у меня была вера
- мне не пришлось бы уйти от Регины" и "повторение", которое "должно ему
вернуть способность быть мужем", - одних этих заявлений более чем
достаточно, чтоб восстановить конкретный факт, о котором он запретил нам
допытываться. Он отрекся от веры, чтоб обрести знание: повторил то, что
сделал наш праотец, - и в результате получилось то, чего меньше всего можно
было ждать, - бессилие. Знание оказалось даром, подобным тому, которое
выпросил себе у богов мифический Мидас: все обращалось в золото, но все
умирало или превращалось в прекрасный призрак, в тень, в подобие реальности,
как обратилась для него в тень или призрак Регина Ольсен. Оттого-то
Киргегард все свои размышления связывал с первородным грехом, и оттого грех
в его экзистенциальной философии получает такое центральное значение и так
неразрывно связан с верой. Только вера может проложить человеку путь к
дереву жизни - но, чтоб обрести веру, нужно потерять разум. И тогда, только
тогда при свете или во тьме Абсурда произойдет чудо "повторения": призраки,
тени станут живыми существами, и человек исцелится от бессилия пред тем, что
знание называет "невозможным" или "необходимым". Ибо противоположное понятие
греху есть свобода. Тяжесть "греха" Киргегард чувствовал во всем - но вместе
с тем он тоже чувствовал, что идея греха, какой она жила в Св. Писании,
только одна и может окрылить человека и приподнять его над теми
самоочевидностями, в плоскости которых проходит наше мышление, в ту сферу,
где брезжут для человека божественные возможности. В противоположность
умозрительной философии, старающейся забыть или, точнее, заставить нас
забыть о грехе и об ужасах земной греховной жизни и потому стремящейся
уложить даже первородный грех в моральные категории, т.е. отделаться от него
как тягостного и бессмысленного наваждения, экзистенциальная философия в нем
видит откровение о том, что нам нужнее всего. Киргегард с восторгом, от
которого содрогнется, верно, не одна читающая душа современного
просвещенного человека, в том же "Повторении", в котором он исповедуется в
своем бессилии, в бессилии каждого из людей, променявших плоды с дерева
жизни на плоды с дерева познания, в бессилии, так неожиданно и так наглядно
обнажившемся пред ним, когда он вдруг убедился, что любимая им женщина, без
всякой видимой причины, превратилась в тень, пишет, обращаясь все к тому же
Иову: "Ты мне нужен: мне нужен человек, голос которого действительно вопиет
к небу, где Бог с сатаной выковывают свои страшные замыслы против человека.
Жалуйся, взывай. Господь не боится... Говори, повышай голос, вопи. Бог может
еще громче говорить: в его распоряжении ведь все громы. И гром есть ответ,
гром есть объяснение: верное, твердое, исконное. Ответ Бога, если он даже
разбивает вдребезги человека, прекраснее, чем вся болтовня человеческой
мудрости и человеческой трусости о божественной справедливости"84. Даже и
Киргегарду редко доводилось находить такие подлинные слова для выражения
того состояния, в которое приходит человеческая душа, соприкасающаяся с
тайной Св. Писания: гром Божий есть ответ на мудрость человеческую, на нашу
логику, на наши истины. Он раздробляет не человека, а те "невозможности",
которые человеческая мудрость - она же есть и человеческая трусость -
поставила между собой и Творцом. Все, что есть "страшного" в Писании, - не
страшно, ибо оно от Бога. Даже наоборот: "страшное" Писания влечет
Киргегарда к себе с неотразимой силой. Как известно, отец Киргегарда,
доведенный до отчаяния нуждой и жестокостью людей, у которых он в детстве
находился в услужении, совсем мальчиком еще проклял Бога85. Старик не умел
или не хотел скрыть от детей это ужасное событие своего детства - и молодой
Серен всю жизнь свою принужден был вспоминать о грехе своего отца как о
собственном. И не только не спорил тут с Богом, возложившим на него
ответственность за несовершенное им действие, но не хотел даже допустить
возможности спора. "Жизнь, - пишет он, - громким голосом подтверждает то,
чему учит Писание, что Бог взыскует вину отцов на детях до третьего и
четвертого поколения. И напрасно пробуют отделаться от скрытого тут ужаса
болтовней о том, что это еврейское учение. Христианство никогда не
утверждало, что оно ставит человека в привилегированное положение, давая ему
возможность во всех внешних делах начинать с самого начала"86. И так всегда
у него: там, где здравый смысл и "естественная справедливость" возмущаются
против того "страшного", против тех "громов Божиих", которые доносятся со
страниц Св. Писания, - там мысль Киргегарда всегда находит то, что ей, что
человеку нужнее всего, находит "единое на потребу". Конечно, очень
соблазнительно отделаться от Киргегарда и всех его прозрений ссылкой на
преувеличенную, исключительную восприимчивость, постоянную спутницу
нервного, болезненного расстройства. И если мы подойдем к мышлению
Киргегарда с нашими обычными критериями, то от него мало что останется. Все
ужасы, испытанные им, могут быть тогда легко отведены. Он и сам нам говорил,
что люди не выносят того, о чем им рассказывают безумие и смерть. Может
быть, в известном смысле, т.е. "практически", люди и правы: но у них нет сил
привести безумие и смерть к молчанию. Их можно отогнать на время, но они
вернутся и, вернувшись, сделают свое дело, поставят пред человеком вопросы,
о которых он предпочел бы навсегда забыть. Киргегарду все это известно: "Мне
противны, - писал он в "Этапах жизненного пути", - торопящиеся священники
или советники из мирян, которые хотят избавить человека от страха перед
страшным. Кто хочет добиться чего-нибудь в этой жизни, тому, правда, лучше о
страшном забыть. Но кто ставит себе религиозные задачи, тот должен открыть
свою душу страшному"87.
не было скрыто и от греков: Платон даже определил философию как (((?((
(((?(((cxliv, как упражнение в смерти, и тот загадочный ((((((?(((((, о
котором нам напомнил Киргегард, был гораздо ближе к Платону, чем иной раз
может показаться, а для Киргегарда он даже был как бы предтечей св. Бернарда
Клервосскогоcxlv. Но - и тут мы снова возвращаемся к основному вопросу: что
делать человеку пред лицом ужасов бытия? Греки искали спасения в (?(((((((е:
освобождении от привязанности к преходящему и конечному, по самому существу
своему обреченному на гибель. Грекам казалась безумием всякая попытка
восстания против Необходимости, покорившей себе даже богов. Их мудрость вела
к отречению, вне которого они для человека не находили исхода. Для
Киргегарда греческая мудрость была неприемлема. Он хотел думать, он хотел,
чтоб все думали, что для Бога нет Необходимости. И все же он - от имени
христианства - звал к блаженству (?(((((('а, очищения. Но - загадочным
образом - в противоположность грекам и огромному, подавляющему большинству
христианских проповедников отречения он изображал "блаженство" людей,
прошедших через очищение, в таких потрясающе мрачных красках, от которых
приходили в страх и трепет - и отнюдь притом не благоговейный, а житейский,
почти животный - даже самые страстные поклонники его. Киргегард не мог
остановиться на середине, на тех "более или менее", в которых люди привыкли
укрываться от зовов и тайн бытия. Если Необходимость - премирна, если над
ней нет управы, то не только блаженство, уготовленное для людей
христианством, хуже самых ужасных мук, какие только может придумать
распаленное воображение, - но таково же и блаженство Бога.
Киргегарда. И в Христе, единородном сыне Божием, живет "тихое отчаяние". И
Дальский Алекс
Шилова Юлия
Конюшевский Владислав
Ильин Андрей
Круз Андрей
Эриксон Стивен