хочет считать - и требует, и на все представления его друзей у него один
ответ: скучные вы утешители. Киргегард же вторит ему, жертвует ради него
Гегелем, отстраняет этику, отрекается от разума и всех великих завоеваний,
которые, благодаря разуму, делало в течение своей тысячелетней истории
человечество. На все, что ему до сих пор внушали его учителя, он, словно в
забытьи, отвечает не словами, а - для нашего уха - почти уже
нечленораздельными звуками - и даже не отвечает, а не своим голосом кричит:
"Что это за власть, которая отняла у меня мою честь и гордость, да еще таким
бессмысленным образом?" Кричит, точно бы в его криках была какая - то сила,
точно он ждет, что от них, как от иерихонских труб, стены начнут валиться.
Киргегарда) его честь и его гордость, или в том, что Киргегард вообразил
себе, что от его криков начнут стены валиться? С ним случилось, правда,
нечто неслыханное, почти невероятное, непостижимое ни для него самого, ни
для других: он, такой же человек, как и все, оказался вне покровительства
законов. Вдруг, без всякой видимой причины, он при жизни был вышвырнут за
пределы реальности: все, к чему он прикасался, превращалось в тень, как все,
к чему прикасался мифический Мидас, превращалось в золото. За что? Почему?
Друзья Иова, как и друзья Киргегарда, без особенного труда находили этому
достаточные, более чем достаточные основания. Уже одного того
обстоятельства, что и Иов, и Киргегард являются ничтожными звеньями
бесконечной цепи бесконечно изменяющихся явлений мироздания, может считаться
объяснением вполне удовлетворительным для "нормального" сознания. Даже сам
Иов, вначале, когда стали приходить вести о первых бедах, с достойным и
ясным спокойствием и в полном соответствии с требованиями этического,
говорит, как и полагается мудрому человеку (совсем как, по словам Эпиктета,
сказал бы Сократ, если бы он оказался в положении Приама или Эдипа): Бог
дал, Бог взял. Но чем больше накопляются беды, тем он становится
нетерпеливее и тем подозрительней делаются для него и его "знание" о
неизбежном и неотвратимом, и его мораль, внушавшая ему готовность радостно
нести выпавший на его долю жребий. "Не тогда, - говорит Киргегард, -
проявляется величие Иова, когда он говорит: Бог дал, Бог взял, да будет
благословенно имя Господне - так он говорил вначале и потом уже этого больше
не повторял; значение Иова в том, что он довел борьбу до тех пределов, где
начинается вера"20. И еще раз: "Величие Иова в том, что пафос его свободы
нельзя удушить лживыми посулами и обещаниями"21. Это все - так. Но еще не в
этом главное. Главное, и для самого Иова, и для Киргегарда, в другом - и
менее всего в величии Иова. Разве Иов нуждается в похвалах и отличиях? Разве
вообще он ждет одобрения от кого-нибудь или от чего-нибудь? И Киргегарду ли
это нужно напоминать - Киргегарду, который потому и пошел к Иову, что Иов
"отстранил" этическое? Вопрос тут не в том, великий или не великий,
достойный или не достойный человек Иов: все эти вопросы остались уже далеко
позади. Вопрос в том, можно ли с криками, жалобами и проклятиями, т.е.,
по-нашему, с голыми руками идти против предвечных законов и природы?lxxi
Иов, может быть, и не знал, но Киргегард знал, что в новой философии вопрос
этот раз навсегда решен: non ridere, non lugere, neque detestari - sed
intelligere22 - это положение Спинозы бесспорно. И если экзистенциальная
философия "частного мыслителя" Иова хочет это положение обернуть и ждет
истины не от понимания, а от своих воплей и проклятий, то вряд ли уместно
переводить вопросы в плоскость субъективной оценки личности Иова. И все-таки
Киргегард не случайно два раза говорит о величии Иова. Кстати, он не дает
себе труда объяснить, почему такое - Иов был велик не тогда, когда говорил
"Бог дал, Бог взял", а тогда, когда произносил неистовые слова о том, что
его страдания тяжелее песка морского. Кто в таких случаях решает, где
величие и где ничтожность? А что, если наоборот: Иов был велик, пока с
душевной ясностью принимал свои беды, а когда он утратил ясность и
спокойствие, он стал жалким, ничтожным и смешным. Кому решать этот вопрос?
До сих пор он целиком подлежал компетенции этики. У нас есть даже для этого
готовая формула, давно вычеканенная греками. Цицерон и Сенека перевели ее
словами: fata volentem ducunt, nolentem trahuntlxxii. Не тот велик, кого
судьба тащит, точно пьяного в участок, а тот, кто сам "свободно" идет, куда
судьба ему идти предназначила. Эдип кричал, плакал и проклинал, но Сократ,
как нам объяснил Эпиктет, на месте Эдипа был бы так же невозмутимо ясен, как
и тогда, когда он принимал от тюремщика чашу с ядом. Не может быть двух
мнений: если Сократ придет с Иовом на суд этики - Иов свое дело проиграет.
Киргегарду это известно. Он знает, что единственный способ для Иова добиться
своего - это оспорить подсудность своего дела этике. Он пишет: "Иов
благословен, ему вернули все, что у него было и даже вдвойне. И это
называется повторением... Таким образом, есть повторение. Когда оно
наступает? На человеческом языке этого не скажешь. Когда наступило оно для
Иова? Когда всякая мыслимая достоверность и вероятность говорили о
невозможном". И тут же, отождествляя свое собственное дело с делом Иова, он
продолжает: "Я жду грозы и повторения. И что принесет это повторение? Оно
сделает меня способным быть супругом"23.
Заинтересована ли этика хоть сколько-нибудь в том, чтобы Иову отдали назад
(да еще в двойном количестве) его коров, его золото и даже детей? Или чтоб
Киргегарду вернули способность быть супругом? "Земные блага" в определении
духа безразличны - сам Киргегард нам это скажет в конце "Повторения". И еще
пояснит, что для человека, правильно понявшего свое отношение к Богу, все
конечное становится ничтожным. Но ведь это уже давно было известно языческим
мудрецам, которые создали самозаконную (автономную) этику, - и если точно
для духа все земное безразлично и сущность "религиозного" в том, что оно
научает пренебрегать конечным, то для чего было тревожить Иова и уходить от
Сократа? Зачем было ополчаться на Гегеля? Гегель тоже учил, что все конечное
находится в становлении, не имеет самостоятельного значения и получает смысл
только в бесконечном процессе. И не было тоже надобности хлопотать о
повторении и торжественно возвещать, что "повторению суждено сыграть важную
роль в новой философии" и что "новая философия будет учить, что вся жизнь
есть повторение"24lxxiii. Вернутся ли Иову его коровы и Киргегарду его
способность быть супругом - это никого серьезно занимать не может, и
превращать такие пустяки во всемирно-исторические события не было никакой
надобности. Иов поплакал бы, покричал - и замолчал бы. И Киргегард в конце
концов перестал плакать и проклинать: не только ведь жизненные блага,
которых они лишились, конечны, сами Киргегард и Иов не менее конечны, чем их
крики, слезы и проклятия. Вечность все поглощает, как океан поглощает
впадающие в него реки, даже не становясь оттого полнее. В конце концов в
безбрежной вечности растворяются даже похвалы и хулы этического. Да, как мы
видели, они ни Иову, ни Киргегарду уже и не нужны были. Они добивались
повторения, в котором человеческое мышление, твердо знающее, что возможно и
что невозможно, им самым решительным образом отказало. Но, зато, оно никогда
не отказывает никому в своих похвалах - при условии, конечно, что человек
смирится, признает действительное разумным и с чистой, свойственной
духовному существу, радостью примет выпавший на его долю какой угодно
тяжелый жребий. Киргегард это знает и иной раз все же этим соблазняется.
Хорошо, если Иов одолеет необходимость и добьется повторения! А что, если он
падет в неравной борьбе? Хорошо, если в Св. Писании точно есть истина, о
которой древние философы ничего не слыхали! А что, если Филон был прав и
если из Библии должно принять лишь то, что не противоречит мудрости Сократа,
Платона и Аристотеля? И что даже ненавистный Гегель был прав, призывая
религию на суд разума?
говорил только об "отстранении этического", хотя сознавал, что требуется
большее, что для него наступил момент самого безудержного "Entweder-Oder".
Он и сам иной раз говорит об этом с огромной силой и напряжением. "Авраам, -
читаем мы в "Furcht und Zittern", - своим поступком переходит границу
этической области. Его (?((( (цель) лежал выше, вне этического: озираясь на
этот (?(((, он отстраняет этическое"lxxiv. И еще раз: "Мы стоим перед
парадоксом. Либо отдельный человек, как таковой, находится в абсолютном
отношении к Абсолютному - и тогда этическое не есть высшее, либо Авраам -
погиб"25. И все же этическое только отстраняется - чтобы можно было, когда
понадобится, т.е. на случай, если Необходимость одолеет Иова, вернуться под
его сень, хотя и придется, по его требованию, подписать приговор Аврааму.
Эта невольная осмотрительность столь безудержного всегда мыслителя имеет
глубокое значение: затеянная им борьба слишком дерзновенна и не может не
пугать даже самого смелого человека. У Киргегарда все отнято. Он "выпал из
общего", он "лишен покровительства законов". И ему отказаться от
покровительства этики, которой дана власть провозглашать laudabiles vel
vituperabiles! Оттого - дальше об этом будет подробнее рассказано -
Киргегард в свое понимание "религиозного" все же постоянно вносит элемент
этический, и в каждой следующей книге он этому элементу придает все больше и
больше значения. Уже в "Повторении", мы помним, он говорил о "величии Иова",
там же он называет религиозных людей "аристократическими натурами"26. А в
"Krankheit zum Tode" он даже часто подставляет под понятие "религиозный"
понятие "этический", словно забыв о том, что он говорил об отношении
религиозного и этического и что, если этическое есть высшее, то Авраам
погиб. "Какого признака, - спрашивает он, - не хватало Сократу (т.е.
язычеству в его лучшем выражении) в его определении греха? Воли, упорства.
Греческий интеллектуализм был слишком счастливым, слишком наивным, слишком
эстетическим, ироническим, остроумным и грешным, чтобы понять, что кто-либо
может сознательно не делать хорошего или сознательно (т.е. зная, в чем
лучшее) делать недолжное. Греки возвестили интеллектуальный категорический
императив"27. На первый взгляд как будто - верно: Сократ учил, что никто,
зная в чем добро, не станет делать зла. Но ведь это не имеет ничего общего с
тем, что Киргегард рассказывает о язычестве. Достаточно вспомнить хотя бы
речь Алкивиада в платоновском "Симпозионе", чтобы убедиться в противном. Или
Овидиево video meliora, proboque, deteriora sequor - цитируемое всеми почти
философами (между прочим, Лейбницем и Спинозой) наряду с соответствующими
словами ап. Павлаlxxv. Киргегард, словно он никогда "Симпозиона" не читал и
о приведенном стихе Овидия не слышал (он если не у самого Овидия, то, во
Шилова Юлия
Шилова Юлия
Свержин Владимир
Шилова Юлия
Посняков Андрей
Лукьяненко Сергей