Чтение 61–й страницы книги ~Умножающий печаль~

поинтересовался Ордынцев.

Хорошо, я скажу ему. При всей возникшей в нем заостренности - нормальной
реакции друга, перешедшего на положение служащего, он мне ничем не опасен.
Он мне нужен и полезен, о чем и сам не догадывается. А кроме того, я его,
наверное, люблю - как часть моей жизни, тот прекрасный период
простовато-доброжелательных взаимоотношений с миром. И вообще не понимаю -
как он может быть хорошим полицейским? Хотя с Фатеевым он сообразил.
Молодец. Надо только правильно сориентировать его, чуть-чуть довернуть на
курсе.

- Так что со здравым смыслом? - напомнил Серега.

- Здравым смыслом? Шевелится он во мне, гад, скребется, шепчет на ухо:
"Саня, не спи - замерзнешь. Страна беременна сталинским режимом!
Давай-давай! Срочно нужен акушер, повивальный дедка!"

- Не понял! - вскинулся Серега. - Так ты что, собираешься спасать
демократию в стране? Или установить тоталитаризм в одном отдельно взятом
крае Сибири?

Я взглянул в непроницаемое мокрое месиво за окном: кажется, дождь
припустил еще сильнее. Фары встречных автомобилей дымились в водяной сетке
оранжевыми шарами.

- Ну что ж, друг Серега, сидеть нам с тобой в этой дождевой автопрорве
долго, развлечений и дел не предвидится. Давай устроим политзанятие,
семинар-скучище об устройстве жизни человеческой. Ты заметил, кстати, что
людям кажутся всего скучнее вопросы, от которых напрямую зависит их жизнь?

- Я тоже предпочитаю про баб и безобразия, - улыбнулся Ордынцев.

- Тогда воспользуемся этим транспортным безобразием, порожденным
безобразием стихии и народным безобразием под названием "российская
демократия"...

- А чего ты так демократию не любишь? - перебил меня Серега.

Вода текла по улице густой мутной речкой и вместе с мусором - бумажками,
пластмассовыми стаканчиками, щепками и тряпками - несла первые клочья осени,
тьму желтых, бурых, жухлых листьев. Вот и еще одно лето пробежало. Сколько
их осталось?

Смешной человек Серега - "почему ты не любишь демократию?" Это как
расспрашивать Ломоносова - вы почему, Михаил Васильевич, великий наш
русско-народный всезнатец, не любите вещество горения "флогистон"?

Да потому что нет никакого "флогистона"! В природе не существует!

- Серега, демократия в России - вещь противоестественная и нелепая, как
шпоры на валенках, - заверил я его совершенно серьезно. - Демократия!
Тоталитаризм! Чепуха, мусорная болтовня! В мире нет нигде, слава Богу,
демократии. Когда-то, в сумеречно далекие родоплеменные времена она
ублюдочно тлела - дикари общим рассуждением решали, как им надо жить. Но
однажды возник вождь и дал армейскую команду - делай, как я! И с тех пор
демократия стала чисто духовной идеей, вроде религиозной конфессии. Иудеи,
христиане, мусульмане и истинно верующие демократы. Хочешь приобщиться - это
как в церковь сходить, всегда пожалуйста, можешь помолиться, бабки
пожертвовать, а вот с Богом поручкаться, за бороду подержать - это хрен в
сумку! Только на небесах, в следующей жизни...

- Ага, уловил, - кивнул Ордынцев. - Выходит, между Москвой, Пхеньяном и
Вашингтоном особой разницы не просматривается?

- Ого-го-го! Разница огромная - в бабках! В механизме управления
экономикой, который и есть техника управления людьми. Тем самым демосом,
который якобы и осуществляет свою кратию. В Пхеньяне техника простая, как
дубина, - военно-пыточная система, послушание абсолютное, но денег нет
совсем. И скоро это, конечно, упадет. А Америка, которую долгие века строили
купцы, менялы и ремесленники, простоит подольше.

- Лет сто?.. - мрачно предположил Сере га.

- Ну, в следующем веке сто лет ни одна демократия не простоит. Слишком
дорогие декорации в этой постановке. Но в Штатах это будет стоять, пока не
источится, не соржавеет, не сломается их замечательный денежный механизм.

По тротуару бежал мальчишка. Мокрый насквозь, совершенно счастливый,
махал руками - он плыл в дожде. Я тоже так бегал - говорили, что если бегать
под дождем босиком, то быстро вырастешь. А я очень хотел вырасти, я был
маленький.

Неужели остался?

- Баксы - штука действительно обаятельная, - согласился Серега. - И что,
они и поддерживают американские народные права и свободы?

- Они ничего не поддерживают, - покачал я головой. - Они и есть
американская демократия. Посмотри, что на баксе нарисовано...

Серега засмеялся:

- Джордж Вашингтон в седых кудряшках. Как моя бабушка Серафима в завивке.
Смотрит на нас подозрительно, курс доллара в Москве проверяет.

- Вот это точно! Но символ свой они на спинку купюры, на грин бэк,
залепили - недреманное масонское око! Никогда не смеживается, не спит -
надзирает, чтобы средний американец был таким же покорным и послушным, как
северный кореец. Не битьем и голодом управляет это грозное око американцами,
а собственным домиком, джипом и завалом жратвы.

- И вольнолюбивый американский народ ни фига не решает? - усмехнулся
Серега, задумчиво глядя на залитую дождем улицу.

- Народ, к счастью, нигде ничего не решает. Ни американский, ни
российский, ни корейский. И не спрашивают его нигде и никто, и спрашивать-то
не о чем - не понимает наш прекрасный демос ни хрена. Чтобы демос не стал
охлосом, по-нашему - охламонами, решает за него власть. Везде, всегда, все!
В нормальной стране обыватель боится банковского инспектора больше, чем
полицейского.

- Веселую ты изобразил картинку. Тупая власть насилия или изощренное
владычество денег? - раздумчиво сказал Ордынцев и спросил: - Как я понимаю,
ты надумал нас всех, как гирьки на весах, передвинуть от Пхеньяна к
Вашингтону? Или наоборот?

- Я вообще хотел бы сменить вектор движения. Жить в Пхеньяне страшно, а в
Вашингтоне невозможно. Да и неохота! Если бы поставить Россию на рельсы - в
мире лучше страны бы не сыскалось...

- На рельсы - куда? Куда мы, счастливые Чебурашки, поедем в этом голубом
вагоне?

- В просвещенный абсолютаризм. В экономическое самодержавие...

Верный Конь оборотился ко мне, посмотрел как на буйно помешанного.

- Не боись, Серега, я в своем уме, - успокоил я. - Я знаю, что говорю. И
оперирую не лживой митинговой демагогией о народном счастье, а единственно
достоверным знанием - пониманием природы денег. Они, как люди, творят жизнь,
рождаются, растут, плодятся...

- А случается, умирают?

- Нет, Сережа, деньги не умирают. Они бессмертны. В земле они называются
"сокровище", в моих руках - рабочий капитал, в твоих - зарплата. Но эти
сгустки энергии не исчезают - страховая фирма "Ломоносов-Лавуазье" не
допускает: где-то что-то убавилось, значит, кому-то прибавилось, просто они
переходят в другое состояние...

Верный Конь покачал недоверчиво головой:

- Сделай милость, просвети. Я ведь сейчас работаю в стране бывшего
просвещенного абсолютизма. Вернусь из Лиона сюда, а тут уже - будущий
просвещенный абсолютаризм. В чем разница? Что, как говорится, носить будут?

- Язык за зубами. Сейчас многим болтовня успешно заменяет работу. Стало
выгодно быть разговорчивым бездельником, якобы защищая и представляя
интересы народа. Вот этого - не надо! Я и сам народ не обижу! Все наши
великие демократические завоевания - запретить и позабыть! Наш народ у Мишки
Горбачева просил не свободы, а колбасы, а он, дурень, не понял и дал ему
гласность. А я дам людям свободу работать до упора и жрать колбасу от пуза.
Но политических игрищ - никаких! Все, наигрались! Законы - понятные,
строгие, справедливые. Армию бюрократов сокращу в сто раз. За взятки -
расстрел. Дармоедов - в зону. Блатным - пулю...

- Слушай, Хитрый Пес, не пугай так сразу! А кто же это будет тебе так
абсолютарно просвещать народ?

- Военные коменданты. И полиция, не берущая взяток.

- Но вы же меня убедили, что здесь таких нет! - воскликнул Серега.

- Есть. Есть, поверь мне. Не стоит село без праведника, а держава без
людей, которые живут по понятиям. Не блатным, а Божеским...

- Что, попов попросишь подсобить?

- Нет, я попрошу тебя. Ты мне их всех сыщешь и такую полицию создашь. Я
хочу, чтобы следующим министром внутренних дел России был ты...

Не шутил я с ним. И не обманывал. Ну, может быть, не все сказал. Так это
ему и не надо.

Господи, как я устал от огромного количества ведомых мне тайн! Серега и
не представляет даже, как старят человека тайны. Вся его жизнь, вся его
работа предполагают конфиденциальность, закрытость, секретность. Но это
бессмыслица, ибо имеет задачу сделать скрытое явным, это не таинство
созревания зерна в земле, а закрытая напряженность нарыва. И от этого их
молчаливость никогда не становится тайной, а всегда остается пустяковым
служебным секретом. Любая бумага со строжайшим грифом - "совершенно
секретно!" - гроша не стоит, потому что настоящие тайны не доверяют бумаге.

Настоящим тайнам отпущен срок жизни их хранителя, и они должны умирать
вместе с ним. Человек, переживший тайну, смешон и беззащитен.

Кот Бойко думает, что владеет моими тайнами. Серега надеется разгадать
то, что знает Кот. Эх, мальчики вы мои дорогие...

Тайну знает Вениамин Яковлевич Палей. Мы здесь - в августовском ливне, в
автомобильной пробке у ворот зоопарка - рассуждаем о демократии. А Палей
перекачивает деньги. Огромные деньжищи! Несчетные миллионы. Кровь, душу,
плоть завтрашней власти. Будущее легионов людей.

Вот это тайна. И тебе, Серега, такие тайны еще не по плечу. Или не по
душе? Какая разница...

СЕРГЕЙ ОРДЫНЦЕВ:

ДЕТСКИЙ "МЕРСЕДЕС"

Лена Остроумова, мой личный секретарь, сделала пометку в блокноте и с