read_book
Более 7000 книг и свыше 500 авторов. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

Литература
РАЗДЕЛЫ БИБЛИОТЕКИ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ КНИГ

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ АВТОРОВ

ПАРТНЕРЫ



ПОИСК
Поиск по фамилии автора:

ЭТО ИНТЕРЕСНО

Ðåéòèíã@Mail.ru liveinternet.ru: ïîêàçàíî ÷èñëî ïðîñìîòðîâ è ïîñåòèòåëåé çà 24 ÷àñà ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ
По всем вопросам писать на allbooks2004(собака)gmail.com

АВТОРСКИЕ ПРАВА
Использовать только для ознакомления. Любое коммерческое использование категорически запрещается. По вопросам приобретения прав на распространение, приобретение или коммерческое использование книг обращаться к авторам или издательствам.


Томас Манн.


Смерть в Венеции



1911
Перевод Наталии Ман
OCR: Сергей Лебедев

Густав Ашенбах, или фон Ашенбах, как он официально именовался со дня
своего пятидесятилетия, в теплый весенний вечер 19... года -- года, который
в течение столь долгих месяцев грозным оком взирал на наш континент, --
вышел из своей мюнхенской квартиры на Принцрегентштрассе и в одиночестве
отправился на дальнюю прогулку. Возбужденный дневным трудом (тяжким, опасным
и как раз теперь потребовавшим от него максимальной тщательности,
осмотрительности, проникновения и точности воли), писатель и после обеда не
в силах был приостановить в себе работу продуцирующего механизма, того
"totus animi continuus"[1], в котором, по словам Цицерона,
заключается сущность красноречия; спасительный дневной сон, остро
необходимый при все возраставшем упадке его сил, не шел к нему. Итак, после
чая он отправился погулять, в надежде, что воздух и движение его приободрят,
подарят плодотворным вечером.
[1] Беспрерывное движение души (лат.).
Было начало мая, и после сырых и промозглых недель обманчиво воцарилось
жаркое лето. В Английском саду, еще только одевшемся нежной ранней листвой,
было душно, как в августе, и в той части, что прилегала к городу, --
полным-полно экипажей и пешеходов. В ресторане Аумейстера, куда вели все
более тихие и уединенные дорожки, Ашенбах минуту-другую поглядел на
оживленный народ в саду, у ограды которого стояло несколько карет и
извозчичьих пролеток, и при свете заходящего солнца пустился в обратный
путь, но уже не через парк, а полем, почувствовав усталость. К тому же над
Ферингом собиралась гроза. Он решил у Северного кладбища сесть в трамвай,
который прямиком доставит его в город.
По странной случайности на остановке и вблизи от нее не было ни души.
Ни на Унгарерштрассе, где блестящие рельсы тянулись по мостовой в
направлении Швабинга, ни на Ферингском шоссе не видно было ни одного
экипажа. Ничто не шелохнулось и за заборами каменотесных мастерских, где
предназначенные к продаже кресты, надгробные плиты и памятники образовывали
как бы второе, ненаселенное кладбище, а напротив в отблесках уходящего дня
безмолвствовало византийское строение часовни. На его фасаде, украшенном
греческими крестами и иератическими изображениями, выдержанными в светлых
тонах, были еще симметрически расположены надписи, выведенные золотыми
буквами, -- речения, касающиеся загробной жизни, вроде: "Внидут в обитель
господа" или: "Да светит им свет вечный". В ожидании трамвая Ашенбах
развлекался чтением этих формул, стараясь погрузиться духовным взором в их
прозрачную мистику, но вдруг очнулся от своих грез, заметив в портике,
повыше двух апокалиптических зверей, охранявших лестницу, человека, чья
необычная наружность дала его мыслям совсем иное направление.
Вышел ли он из бронзовых дверей часовни, или неприметно приблизился и
поднялся к ней с улицы, осталось невыясненным. Особенно не углубляясь в этот
вопрос, Ашенбах скорее склонялся к первому предположению. Среднего роста,
тощий, безбородый и очень курносый, этот человек принадлежал к рыжеволосому
типу с характерной для него молочно-белой веснушчатой кожей. Обличье у него
было отнюдь не баварское, да и широкополая бастовал шляпа, покрывавшая его
голову, придавала ему вид чужеземца, пришельца из дальних краев. Этому
впечатлению, правда, противоречили рюкзак за плечами -- как у заправского
баварца -- и желтая грубошерстная куртка; с левой руки, которою он
подбоченился, свисал какой-то серый лоскут, надо думать, дождевой плащ, в
правой же у него была палка с железным наконечником; он стоял, наклонно
уперев ее в пол, скрестив ноги и бедром опираясь на ее рукоятку. Задрав
голову, так что на его худой шее, торчавшей из отложных воротничков
спортивной рубашки, отчетливо и резко обозначился кадык, он смотрел вдаль
своими белесыми, с красными ресницами глазами, меж которых, в странном
соответствии со вздернутым носом, залегали две вертикальные энергические
складки. В позе его -- возможно, этому способствовало возвышенное и
возвышающее местонахождение -- было что-то высокомерно созерцательное,
смелое, дикое даже. И то ли он состроил гримасу, ослепленный заходящим
солнцем, то ли его лицу вообще была свойственна некая странность, только
губы его казались слишком короткими, оттянутые кверху и книзу до такой
степени, что обнажали десны, из которых торчали белые длинные зубы.
Возможно, что Ашенбах, рассеянно, хотя и пытливо, разглядывая



незнакомца, был недостаточно деликатен, но вдруг он увидел, что тот отвечает
на его взгляд и притом так воинственно, так в упор, так очевидно желая его
принудить отвести глаза, что неприятно задетый, он отвернулся и зашагал
вдоль заборов, решив больше не обращать внимания на этого человека. И
мгновенно забыл о нем. Но либо потому, что незнакомец походил на странника,
либо в силу какого-нибудь иного психического или физического воздействия,
Ашенбах, к своему удивлению, внезапно ощутил, как неимоверно расширилась его
душа; необъяснимое томление овладело им, юноше-, екая жажда перемены мест,
чувство, столь живое, столь новое, или, вернее, столь давно не испытанное и
позабытое, что он., заложив руки за спину и взглядом уставившись в землю,
замер на месте, стараясь разобраться в сути и смысле того, что произошло с
ним.
Это было желанье странствовать, вот и все, но оно налетело на него как
приступ лихорадки, обернулось туманящей разум страстью. Он жаждал видеть,
его фантазия, еще не умиротворившаяся после долгих часов работы, воплощала в
единый образ все чудеса и все ужасы пестрой нашей земли, ибо стремилась их
представить себе все зараз. Он видел: видел ландшафт, под небом, тучным от
испарений, тропические болота, невероятные, сырые, изобильные, подобие
дебрей первозданного мира, с островами, топями, с несущими ил водными
протоками; видел, как из густых зарослей папоротников, из земли, покрытой
сочными, налитыми, диковинно цветущими растениями, близкие и далекие,
вздымались волосатые стволы пальм; видел причудливо безобразные деревья, что
по воздуху забрасывали свои корни в почву, в застойные, зеленым светом
мерцающие воды, где меж плавучими цветами, молочно-белыми, похожими на
огромные чаши, на отмелях, нахохлившись, стояли неведомые птицы с уродливыми
клювами и, не шевелясь, смотрели куда-то вбок; видел среди узловатых стволов
бамбука искрящиеся огоньки -- глаза притаившегося тигра, -- и сердце его
билось от ужаса и непостижимого влечения. Затем виденье погасло, и Ашенбах,
покачав головой, вновь зашагал вдоль заборов каменотесных мастерских.
Давно уже, во всяком случае с тех пор как средства стали позволять ему
ездить по всему миру когда вздумается, он смотрел на путешествия как на
некую гигиеническую меру, и знал, что ее надо осуществлять время от времени,
даже вопреки желаниям и склонностям. Слишком занятый задачами, которые
ставили перед ним европейская душа и его собственное я, не в меру
обремененный обязанностями творчества, бежавший рассеяния и потому
неспособный любить шумный и пестрый мир, он безоговорочно довольствовался
созерцанием того, что лежит на поверхности нашей земли и для чего ему нет
надобности выходить за пределы своего привычного круга, --и никогда не
чувствовал искушения уехать из Европы. С той поры, как жизнь его начала
клониться к закату и ему уже нельзя было словно от пустой причуды
отмахнуться от присущего художнику страха не успеть, от тревоги, что часы
остановятся, прежде чем он совершит ему назначенное и отдаст всего себя,
внешнее его бытие едва ли не всецело ограничилось прекрасным городом,
ставшим его родиной, да незатейливым жильем, которое он себе выстроил в
горах и где проводил все дождливое лето.
И то, что сейчас так поздно и так внезапно нашло на него, вскоре было
обуздано разумом, упорядочено смолоду усвоенной самодисциплиной. Он решил
довести свое творение, для которого жил, до определенной точки, прежде чем
переехать в горы, и мысль о шатанье по свету и, следовательно, о перерыве в
работе на долгие месяцы показалась ему очень беспутной и разрушительной;
всерьез об этом нечего было и думать. Тем не менее он слишком хорошо знал,
на какой почве взросло это нежданное искушение. Порывом к бегству, говорил
он себе, была эта тоска по дальним краям, по новизне, эта жажда
освободиться, сбросить с себя бремя, забыться -- он бежит прочь от своей
работы, от будней неизменного, постылого и страстного служения. Правда, он
любил его, едва ли не любил даже изматывающую, ежедневно обновляющуюся
борьбу между своей гордой, упорной, прошедшей сквозь многие испытания волей
и этой все растущей усталостью, о которой никто не должен был знать, которая
ни малейшим признаком упрощения, вялости не должна была сказаться на его
творении. И все же неблагоразумно слишком натягивать тетиву, упрямо
подавлять в себе столь живое и настойчивое желание. Он стал думать о своей
работе, о том месте, на котором застрял сегодня, так же как и вчера, ибо оно
равно противилось и терпеливой обработке, и внезапному натиску. Он пытался
прорваться через препятствие или убрать его с дороги, но всякий раз отступал
с гневом и содроганием. Не то чтобы здесь возникли какие-нибудь особенные
трудности, нет, ему мешала мнительная нерешительность, оборачивающаяся уже
постоянной неудовлетворенностью собой. Правда, в юные годы эту
неудовлетворенность он считал сущностью и природой таланта, во имя ее он
отступал, обуздывал чувство, зная, что оно склонно довольствоваться
беспечной приблизительностью и половинчатой завершенностью. Так неужто же
порабощенные чувства теперь мстят за себя, отказываясь впредь окрылять и
живить его искусство? Неужто они унесли с собою всю радость, все восторги,



Страницы: [1] 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?

ВЫБОР ЧИТАТЕЛЯ

главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

СЛУЧАЙНАЯ КНИГА
Copyright © 2004 - 2016г.
Библиотека "ВсеКниги". При использовании материалов - ссылка обязательна.