read_book
Более 7000 книг и свыше 500 авторов. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

Литература
РАЗДЕЛЫ БИБЛИОТЕКИ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ КНИГ

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ АВТОРОВ

ПАРТНЕРЫ



ПОИСК
Поиск по фамилии автора:

ЭТО ИНТЕРЕСНО

Ðåéòèíã@Mail.ru liveinternet.ru: ïîêàçàíî ÷èñëî ïðîñìîòðîâ è ïîñåòèòåëåé çà 24 ÷àñà ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ
По всем вопросам писать на allbooks2004(собака)gmail.com

АВТОРСКИЕ ПРАВА
Использовать только для ознакомления. Любое коммерческое использование категорически запрещается. По вопросам приобретения прав на распространение, приобретение или коммерческое использование книг обращаться к авторам или издательствам.


Вера Ковальчук


Младший конунг



Аннотация

Один из самых острых периодов истории Норвегии — война за наследство Харальда Прекрасноволосого, конунга, объединившего Норвегию в единое государство. Война шла между двумя его сыновьями: любимцем отца Эриком Кровавая Секира и выросшим на чужбине Хаконом, воспитанником Адальстейна Английского.
Многие викинги, недовольные произволом Эрика Кровавая Секира, отправлялись в изгнание, унося с собой надежду в будущем вернуться и отомстить. Среди них — Орм, сын Рёгнвальда и Хильдрид Вороново Крыло. На чью сторону он встанет?..
...Удивительный непредсказуемый мир викингов откроется перед вами — мир, где живут люди, не способные умереть, пока не выполнят своего предназначения, где гибнут в отчаянной схватке с улыбкой на устах. Земля загадочная, чужая, и в то же время сразу и навсегда очаровывающая своей дикой, языческой красотой.





Пролог

Еще недавно, с десяток мгновений назад, море и небо, одинаково свинцовые, неприютные, были спокойны, как вялый, серый сон. Внезапно налетевший откуда-то ветер сорвал с волн покров размеренной безмятежности, взбил пену на гребнях, подогнал холод, редкий в это время. Небо нахмурилось, потемнело и стало густить облака, собирая их в том месте своего купола, под которым не спеша пробирался небольшой корабль с поднятыми носом и кормой, с единственной мачтой, тринадцатью гребными люками и квадратным бурым парусом, который когда-то был красным. На носовом штевне крепилась огромная, искусно вырезанная и покрашенная голова неведомого то ли зверя, то ли птицы, вооруженная длинным клювом... Драккар. Корабль викингов.
По жесту кормчего, сразу ощутившего приближение бури, воины спустили рею и свернули парус. Над их головами серые облака наливались зловещим сизым оттенком, который сулил сильную, но непродолжительную бурю. Правда, в этих краях даже краткая буря опасна: вокруг очень много островов, и судно легко может сесть на рифы.
Устойчивый ветер сменился порывами, обрушивающимися в мгновения полного покоя и абсолютной тишины. Теперь, когда парус был спущен, это уже не имело значения. Двадцать шесть викингов — полная смена — разобрали сложенные в проходе весла и сели на румы. Предстояла тяжелая работа, но никто не жаловался: к этому труду каждого из них приучали с детства. Хотя ветер был холодный, многие сдергивали куртки, оставаясь в одних рубашках — работа греет лучше, чем меха.
Но главный труд предстоял кормчему. Гребцы лишь сохраняют движение корабля — кормчий его направляет. Он должен следить, чтоб волна не ударила в борт, чтоб драккар не зарылся носом в воду, чтоб не скакал по гребням, как горный козел — все это опасно. От умения кормчего зависит, уцелеет ли корабль в бурю, или погрузится в зеленое царство, навстречу Ньерду и холоду потустороннего мира.
Кормчий был спокоен. Придерживая руль локтем, он и с себя стащил куртку, потом — круглую шапку, отороченную мехом. Поднял голову — и стало ясно, что это не он, а она. Один из гребцов, задержав движение весла, посмотрел в ее сторону с таким видом, словно не знал или забыл, что драккаром управляет женщина. Рассыпавшиеся из-под шапки черные волосы казались слишком короткими, но лицо, которое они обрамляли, теперь выглядело безусловно женским. Слишком тонкое, слишком правильное, слишком мелкие черты. Выражение лица застыло в напряжении, обветренная загорелая кожа говорила о далеких странствиях, а усталые морщинки у глаз — о возрасте. Кормовая доска была для этой женщины привычна, умение распоряжаться вошло в плоть и кровь.
Облака сгустились над головой так стремительно, словно их согнали, в предштормовую тишину вторгся шквальный ветер. С нескольких гребцов, тех, кто еще не успел обнажить головы, сорвало шапки и унесло в море. Драккар понесло по волнам. Казалось, он, как птица, спасался от бури, зная, что спастись нельзя. Обрывая с гребней серую пену, налетел шторм, и море закипело. Корабль метлой мели тучи мелкой водяной пыли, вымочившей одежду до нитки, потом пыль превращалась в потоки воды и всасывалась в трюм.
Волны, как это водится, встречались всякие — некоторые высокие, как горы, и такие же покатые, другие норовили завернуть вершину крючком и обрушить на корабль разом сотню-другую бочонков воды. Даже несмотря на груз, мгновенно отягощающий судно, корабль все равно плясал над бушующей бездной, как легчайший кусок коры, вода быстро уходила в гребные люки и специально прорубленные для слива отверстия. В трюм спустилась смена викингов. Одни черпали натекшую воду, другие с размаху выбрасывали содержимое черпаков за борт. Они продолжали вычерпывать, вычерпывать и вычерпывать, хотя работа казалась совершенно бессмысленной. Но ее все равно надо было выполнять, иначе отяжелевший от воды драккар мог и не вскарабкаться на следующую волну. Грести было практически невозможно, весла рвались из рук, словно живые существа, пораженные ужасом перед стихией, но все равно приходилось, чтоб хоть как-то направить драккар на волну — впритирку и наискосок, чтоб лишний раз не испытывать прочность киля. Парус давно сняли. Ветер, шедший по поверхности моря, уже не выл, а шипел, как гигантский змей, которому оттоптали хвост. Он без всякого паруса с необычайной скоростью гнал корабль вперед, норовя поиграть с ним, как со щепкой, и приходилось прилагать все усилия, чтоб помешать ему.
А за тем, чтоб ветер внезапно не ударил в борт и не опрокинул судно, должен был следить кормчий.
Женщина-кормчий держала руль. На ее лбу, вперемежку с потоками соленой морской влаги струился пот. Весло, опущенное в воду справа от кормовой надстройки, почти не двигалось. При желании рулевой мог помочь гребцам и, особым образом шевеля рулем, заставить корабль двигаться боком вдоль волны. Но это требовало большой силы и, наверное, в ситуации, когда на пятнадцати парах весел сидели почти тридцать крепких молодых парней, стало бы жалкой ложкой воды в море. Руки, лежавшие на кормовом весле, были тверды, и ни одна из шалостей ветра не увенчалась успехом. Конечно, и по корме, как по всей палубе, иногда проходилась волна, она подшибала кормчему ноги, норовила утянуть за борт. «Ты — дитя моря, — мысленно твердила себе женщина. — Ты — дитя морских просторов». Эта мысль, как навязчивая идея, заполняла все ее существо и одновременно не давала испугаться.
Одна рука на правиле, вторая вцеплялась в планшир. На миг женщина выпустила опору, чтоб смахнуть с лица волосы, но тут удар волны пришелся как раз по корме и борту. Драккар сильно вздрогнул, и кормщица налетела боком на руль. Поморщившись и перекособочившись, поспешила перебраться на прежнее место, выровняла ход корабля и тут же намертво вцепилась в ближайший деревянный брус. Вокруг пояса на всякий случай была обвязана веревка, которая должна удержать от падения в море.
Один из гребцов — тот, что сидел ближе всего к корме — замахал сменщику (тот добрался до его скамьи чуть ли не по-пластунски), отдал весло и сам пополз вдоль борта. Идти было невозможно, и он подтягивался на руках, намертво вцепляющихся в планшир — он ни на миг не отрывал от дерева обе руки сразу, но до кормовой скамьи добрался довольно быстро — сказался большой опыт. Добрался, вцепился сперва в скамью, а потом и в фальшборт, постепенно поднимающийся к самому кормовому украшению, которое вздымалось над головой — оно походило то ли на рыбий, то ли на птичий хвост. Викинг почти прижался к женщине-кормчему — иначе она не услышала бы ни слова.
— Ты как, Хиль? — проорал викинг и закашлялся, потому что воздуха вокруг было не больше, чем подгоняемой ветром водяной пыли. Ветер почти начисто гасил звук.
— В порядке, — намного тише ответила она. Поежилась, прижимая локоть к ушибленному боку: должно быть, ей трудно было вздохнуть полной грудью. Викинг ее не услышал, но о смысле сказанного догадался по выражению лица.
— Ты ударилась?
— Немного.
— Давай, сменю.
— Иди на рум. Корабль идет немного боком.
Она могла и не договаривать — воин и так все понял. Когда он перестал грести, количество работающих весел по правому борту стало на одно больше, чем по левому. И драккар стало неудержимо поворачивать влево. Правда, в шторм это не так заметно, как на спокойной воде, но и опасней во много раз. Если кормчий не справится с незапланированным креном, он может пропустить удар волны или порыва ветра. И тогда всем им придется плохо.
А он уже знал, что если получен отказ, спорить дальше бессмысленно. Хильдрид сама прекрасно знает, когда она может вести корабль, а когда уже не сможет, и, не споря, Альв ползком вернулся к своему веслу. А женщина-кормчий прижала локоть к боку. Бок болел, но терпимо. Но если бы даже он болел сильнее, надо было держаться изо всех сил, потому что до конца бури никто на этом корабле не сможет ее сменить.
Не зря же о ней говорят, что она — одна из лучших кормчих Нордвегр. Иногда ей казалось, что она просто предвидит любую выходку стихии.
Да что там говорить, ни один хороший кормчий не доверит свой корабль другому. Ведь это его корабль, он за него отвечает, он его знает лучше, чем кто-либо.
Тем временем буря ощутимо выдыхалась. Уверенные женские руки вели корабль так умело, что ни горсти воды не перехлестнуло через борт, если этого можно было избежать. Кому-то могло показаться, что стихия, злясь на искусство человека, все старается атаковать корабль понеожиданней, подсунуть сюрприз понеприятнее. Но Хильдрид знала, что стихии до нее нет никакого дела. Море и небо жили своей жизнью, как два божества, едва ли имеющих представление о живущих рядом маленьких людях. Море и небо ссорились и мирились, а кораблю, попавшему в шторм, приходилось тяжко, как любому человеку, встрявшему между ссорящимися супругами — ему перепадало заодно.
Ветер постепенно слабел. Из плотных до черноты облаков сперва скудно закапали, затем полились потоками крупные капли, а вскоре и сплошные потоки воды. Можно было подумать, что кто-то на небесах сплеснул вниз титанических размеров лохань, в которой только что накупался какой-то бог. По сравнению с солеными пенными брызгами дождь казался теплым, и викинги встретили его с облегчением. Даже младенец знает — там, где ливень, не может быть высоких волн. А значит, драккару больше ничего не угрожает. Ливень и в самом деле утихомирил бушующие волны, и по морю уже не гуляли такие головокружительные водяные горы. В мгновение ока палуба драккара оказалась покрыта водой по щиколотку, и еще четверо викингов оставили весла и взялись за черпаки.
— Гребите! — крикнула Хильдрид, и те из викингов, кто поднял весло, чтоб немного передохнуть, снова опустили лопасть в воду. Черпальщики в трюме удвоили усилия, хоть, казалось, это было невозможно.
Такого сильнейшего ливня не могло хватить надолго, и, захлебываясь водой, когда пытался глубоко вздохнуть, каждый викинг знал, что терпеть осталось недолго. Небесная влага быстро иссякала — должно быть, в лохани чистоплотного бога показалось дно. Ливень перешел в дождь, дождь — в морось, и из-под палубы все реже выглядывали черпаки на длинных ручках, которыми так удобно выплескивать воду обратно в море. От разгоряченных работой викингов валил пар, они переглядывались и хохотали, освеженные опасностью и борьбой с морем, довольные, что и на этот раз оказались сильнее стихии. Тяжелые грозовые облака, выжатые досуха, стремительно выцветали, белели, обращались бледной дымкой и открывали небесно-голубое сияние над головой. Солнце было еще высоко, и до самого горизонта оно залило небоскат и морскую даль всеми оттенками синего и нежно-розового.
Море успокоилось, и вместо хмурой, непроницаемой, как кисель, темноты на мир легла кристальночистая полутьма спускающейся ясной ночи. Звезды загорелись одна за другой, как только поднявшийся ветер прогнал облака. Мокрые до нитки мореходы продрогли все до одного, хотя работали из последних сил. Хильдрид, которая сидела на кормовой скамье неподвижно, словно кормовое украшение корабля, не чувствовала холода, хотя должна была бы — она, пожалуй, просто не ощущала собственного тела. Она была счастлива.
Ее звали Хильдрид Гуннарсдоттер, что означает «дочь Гуннара». Уже больше двадцати восьми лет она носила прозвище Равнемерк[1], то есть «Вороново Крыло» — почетное прозвище, больше подобающее валькирии, посланнице воинственного бога Одина, приносящей удачу смелым. Она гордилась им не меньше, чем своим драккаром, чем сыном, чем дочерью, чем собственной славой. Впрочем, ее прозвище и было ее славой, признанием ее заслуг.
Хильдрид была воспитанницей конунга Харальда Прекрасноволосого и много лет ходила кормчим на его корабле[2]. Теперь уже восемь лет она водила собственную дружину.
А для нее самой имело значение лишь то, что она сама себя уважала.

Глава 1

Берега Британии вставали перед ними. После бури установилась прекрасная погода, которую Хильдрид все хотелось назвать «радужной», ветер был в меру сильный и ровный, викинги поставили парус и теперь отдыхали, с надеждой на скорый отдых глядя на приближающуюся сушу. Меж меловых скал и серых скальных круч терялись стены замка, старого, как само время — он царил над морем, словно предостерегая незваных гостей: вам сюда пути нет. Но викинги Хильдрид Гуннарсдоттер по прозвищу Вороново Крыло направлялись в сторону твердыни спокойно, будто угроза их не касалась.
На берегу работали люди, собирали плавник — дров требовалось много, а хороших лесов поблизости уже не было, и приходилось использовать все возможности, которые предоставляло море. Увидев драккар, люди бросили работу и сгрудились вместе, насторожились дозорные на стенах. Викинги были бичом Британии, как и континентальных государств, их боялись, как Божьего гнева, и потому не на шутку забеспокоились. Но потом рассмотрели парус — он был необычный, черно-алый, сшитый не горизонтальными, как обычно, а вертикальными полосами — и продолжили трудиться, как ни в чем не бывало.
Хильдрид переложила руль. Двое викингов спустили и свернули парус, потому что вблизи берега ветер пропал, да и куда удобнее подходить к линии прибоя на веслах. Двадцать шесть викингов налегали на весла, а десятеро мучились с влажной тяжелой парусиной, которая никак не желала сворачиваться вокруг реи. Мужчины трудились, и вскоре драккар плавно вышел носом на пологий берег. Викинги попрыгали за борт — корабль выносили из воды на плечах. На борту осталась только кормщица — она неторопливо вынула из веревочной петли рулевое весло, сняла крепление, свернула веревки и уложила вдоль борта. Не только парус, но и все остальное на драккаре требовало просушки, а это уже не ее забота.
Не только бок горел огнем — ломило все тело. Потянувшись и поморщившись от боли, которая стрелой засела между ребер, Хильдрид с досадой подумала, что ей не впервой бодрствовать и тяжело работать сутки и даже двое, не отдыхая ни минуты, но обычно она держится лучше.
Ныл тот самый бок, куда три года назад пришелся хороший удар вражеского меча, разорвал кольчугу, сломал ребро и рассек кожу. Все отлично зажило, но старая рана частенько давала о себе знать, особенно в непогоду и при сильном утомлении. Этой ночью тем же боком она ударилась и о весло. Многострадальное ребро...
Викинги опустили корабль на песок и камни, и женщина перепрыгнула через борт. Прыгнула неловко, подвернула ногу и зашаталась. Невольно прижала руку к больному месту.
Альв протянул руку и поддержал ее за локоть.
— Все-таки ушиблась серьезно, — сказал он. — Где болит?
— Ребро.
Он провел рукой по ее бокам, следя за выражением лица.
— Да, ребро. Кажется, трещина.
— Ерунда. Нет никакой трещины.
— Ерунда, не ерунда — посмотрим.
— Поднимите корабль, — велела Хильдрид, не обращая внимания как на слегка хозяйский тон Альва, так и на самого Альва. — Парус на просушку, тюки вытащить. Альв, отправляйся за моими вещами. Лечить меня будешь позже.
— Не до вещей, — ответил викинг, показывая ей на дорогу, петляющую между скал и валунов и поднимающуюся от берега к замку Хельсингьяпорт, или, как его называли местные — Гастингс.
По дороге спускался человек в длинном крашеном плаще поверх обычной одежды, с золотой гривной на шее. Он был не один, но король и не должен быть в одиночестве. Короля всегда окружает свита, и теперь с ним рядом шло несколько воинов и граф Суссекс. Осторожно ступая ногами в красных, шитых цветными нитками сапогах, правитель шел по неудобной крутой дороге, где из-под ног то и дело выскакивали камушки. Правитель поднял руку, приветствуя Хильдрид, и та ответила похожим жестом.
Король Адальстейн[3] называл себя государем всей Британии, хотя это было не так. Ему не подчинялись ни Ирландия, ни Шотландия, ни Уэльс, и даже Область датского права[4], Денло — огромная часть Англии, тянущаяся от устья Темзы до самой реки Тис, что уже почти в Шотландии. Датские поселенцы даже в ус не дули, они не желали признавать никого, кроме своего собственного тинга, подчинялись только ему, а кто мог возразить сильному народу? Половина Нортумбрии, половина Мерсии, восточная Англия и Эссекс знать не хотели никакого Адальстейна, но он все равно продолжал считать себя королем всей Британии.
Он был высок и крепок, настоящий воин. У короля была широкая русая борода и синие глаза, светлая кожа и манеры настоящего сакса. Рука у него была крепкая, и в этом имели счастье убедиться многие воины, с которыми король решал размяться врукопашную или потренироваться на мечах или секирах. Хильдрид он чем-то напоминал Харальда Прекрасноволосого... Впрочем, черты своего опекуна и самого первого любовника она искала во всех мужчинах, так или иначе обращавших на себя ее внимание. К Адальстейну она никогда не испытывала никаких лишних чувств, только уважение и признание его прав называться конунгом. Он был сыном Эадварда Старшего, предыдущего «короля всей Британии », но должен был непрерывно доказывать свое право на наследство отца и деда, Альфреда Великого. Адальстейн это право доказал.
Он оказался достаточно силен и предприимчив, чтоб выступить против шотландцев, данов и валлийцев, объединившихся в союз. У наследника Альфреда было намного меньше войск, чем у Союза, но он победил. Не сразу, но победил. Война с осколками коалиции продолжалась много лет, и на суше, и на море, ни шотландцы, ни даны, ни валлийцы сдаваться не хотели, но, как и Харальд, Адальстейн не умел проигрывать — и не проигрывал.
Он посмотрел на Хильдрид с приветливой улыбкой, как мог бы, наверное, взглянуть на любимую дочь. Она слегка наклонила голову — это было почтение младшей перед старшим, члена дружины перед вождем — но король шагнул к ней навстречу и приобнял за плечи одной рукой. Ласка была грубовата, она отдалась болью в ребрах, но женщина лишь глубоко вздохнула.
— Я рад, что ты вернулась так скоро. Вижу, ночной шторм не повредил ни тебе, ни кораблю.
— Да, конунг.
— Ты, конечно, не отдыхала ни минуты с тех пор, как покинула берега Нейстрии[5]. Верно?
— Мне было некогда отдыхать.
— Тогда иди и отдохни, Хильдрида. Ты заслужила, конечно же. А вечером жду тебя к себе.
Она подняла бровь, не столько удивленно, сколько вопросительно.
— На ужин, конунг?
— Не только, — Адальстейн покосился на сопровождающего его графа Суссекса. Тот слегка дернул плечом. — А может, и только. Еще не знаю. Но лучше, если ты будешь.



— Я буду, конунг, — как и большинство ее соотечественников, она была немногословна, особенно если имела дело не с родным языком.
Дочь Гуннара, воспитанница конунга Харальда не могла считаться сподвижником британского короля, поскольку служила ему еще очень мало, но он неизменно относился к ней с уважением. Она отвечала ему тем же, вполне признавая, что он достоин преданности.
Альв попытался было предложить ей руку, чтоб помочь подняться на кручу вслед за королем и его свитой, но женщина так посмотрела на него, что викинг даже отступил на шаг. Хильдрид не собиралась вмешиваться в действия своих воинов, так же, как она не позволяла вмешиваться в ее дела. Женщина проследила за тем, как на берег вынесли ее сумку и кожаный тюк с увязанной в нем кольчугой, и показала Альву на него. И лишь потом стала подниматься по широкой тропе, по недосмотру называемой дорогой. Адальстейн и его свита уже давно ушли вперед.
Хильдрид поднималась по дороге к замку очень медленно, дыша осторожно и сквозь зубы. Бок ныл, но, ощупав его, женщина пришла к выводу, что ни перелома, ни трещины нет. Просто сильный ушиб. А раз так, то и думать не о чем. Ломота в теле и слабость наверняка были последствиями двух суток, проведенных без сна, и тяжелой работы в бурю. Но женщина так устала, что уже нисколько не хотела спать. Она шла, еще не зная наверняка, куда именно направляется, и думала о своем недосмотре. А если точнее, то о своем возрасте.
Похоже, она становится не так ловка и подвижна, как прежде. Это же надо — налететь на руль, как нелепо... Хильдрид не чувствовала себя менее ловкой, чем двадцать пять лет назад, когда лишь начинала водить корабли, но, переступив порог сорокалетия, все чаще стала задумываться, что же будет дальше. Для женщины подобные раздумья так же естественны и неизбежны, как потеря способности к материнству, которая настигает ее рано или поздно. Когда женщина понимала, что больше не сможет понести под сердцем дитя, она могла считать себя старухой, и об этом Хильдрид вспоминала все чаще. Сколько еще лет осталось ее молодости? Десять? Пятнадцать? Подростку этот срок кажется целой вечностью, а в сорок лет человек начинает понимать, что десятилетие промелькнет стремительно, как одно дыхание.
Прошлой осенью Гуннарсдоттер исполнилось сорок три года. Она не считала себя ни слишком старой, ни молодой — она вообще почти не задумывалась о собственном возрасте. С тех пор, как выросли ее дети, женщина все реже напоминала себе, что она — женщина.
На полдороги Хильдрид свернула на боковую тропу, и по ней поднялась на высокий берег, откуда открылся вид на морской простор с далекими островками на горизонте, отсюда похожими на обрывки дыма, стелющиеся по воде — зрелище, милое сердцу любого скандинава. Но если повернуться к морю спиной, то перед путником во всей красе разворачивались луга вокруг небольшого замка, в котором на время остановился Адальстейн, а дальше начинался лес. Не так уж и далеко начиналась опушка, особенно если не идти, а ехать на лошади. Женщина огляделась — кони, которые паслись неподалеку, были, конечно, королевскими конями. Она выбрала конька поспокойнее, по крайней мере, на ее неискушенный взгляд, и подошла поближе. Взялась за гриву. Пастушок, следивший за табуном, подскочил было поближе, но узнал одного из викингов короля и спорить не стал.
Дочь Гуннара с некоторым трудом вскарабкалась на неоседланную кобылку — за шесть лет жизни в Англии, где очень многие ездили верхом, она едва ли научилась должным образом обращаться с конем. Хорошо, что рядом всегда был кто-то из местных — подсказать, когда можно поить, как седлать и как ездить без сбруи. Уроженка Нордвегр умела ухаживать за конями, чистить и мыть, но седлала плохо, верхом держалась кое-как. Что ж, каждому свое — кто сражается верхом, а кто наводит ужас на дальние берега одним видом своих парусов.
Кобылка и в самом деле оказалась покладистой, она пошла хоть и размашистой, но ровной рысью. На то, как крепко ездок вцепился ей в гриву, лошадка почти не обращала внимания, лишь иногда потряхивала головой, словно отгоняла слепня. Поводьев не было; сперва кобылка не могла понять, чего от нее хотят, но потом наездница сильнее потянула за гриву, повернула лошади голову, и та затрусила в сторону леса.
До заветного уголка оказалось не так и далеко, даже верхом на неоседланной лошади, еле-еле трусящей по мху и влажной хвое.
Она поднялась на холм, которыми изобиловала Британия, холм, который так похож на погребальный курган. А, может, это именно курган, просто она об этом ничего не знает? Может, здесь и похоронен кто-то из предков Адальстейна, великих вождей и могучих воинов? Тогда он не обидится на женщину, которая желает вспомнить о другом воине и вожде.
— Здравствуй, Регнвальд, — сказала Хильдрид, опускаясь на траву.
Земля, скрытая густым ворсом молодой травы, оказалась теплой, почти как нагретый солнцем валун. Лес подступал к подножию холма, но вершина его оставалась голой, несмотря на все усилия деревьев и кустов захватить это пустое пространство. Что-то такое крылось в земле на кургане, что не допускало сюда ничего.
Правда, лес теснился лишь у одного края холма, у самого подножия, а в три другие стороны расстилалось открытое поле — напрогляд видны были ярко-зеленые луга, где местные крестьяне косили траву, или пасли свой скот. Хильдрид, привыкшая к морским просторам, любила открытые пространства, и здесь, даже погруженная в невеселые мысли, чувствовала себя привычно.
Впрочем, почему невеселые? Втянутая в круговорот устоявшейся жизни, женщина-кормчий воспринимала смерть, как естественное продолжение бытия, как неотъемлемую данность. Ее муж жил, сражался в битвах, продолжил себя в детях — и умер. Смерть — не расставание, лишь затянувшаяся разлука. Они когда-нибудь встретятся, надо лишь подождать. Странное дело, она почти не скучала по нему. Лишь изредка, когда задумывалась о том, что ей уже за сорок, но еще не так много лет, чтоб со дня на день ждать смерти...
Если б он был жив, она еще могла бы родить ему ребенка.
Глупо об этом думать. Смерть неизбежна, необратима, и теперь Хильдрид встретит своего мужа лишь тогда, когда сама умрет. Она с полным правом может назвать себя воином, а значит, они [6]вместе будут пировать в зале Вальхаллы. Если бы это было не так, то и после смерти супруги оказались бы разделены. Он пребывал бы в гостях у Одина, она — в Хель[7] в почетных чертогах. Десять лет назад одна мысль о подобной возможности привела бы ее в ярость.
— Я давно не говорила с тобой, — сказала женщина. — Хочу верить, что ты меня слышишь. Как-то странно все обернулось — ты не здесь лежишь, а я все равно чувствую тепло твоих рук.
Она подставила лицо солнцу и зажмурилась. Теплый ветер гладил ее волосы. Одно слово — весна. Все так похоже на Нордвегр, даже и не верится, что она находится много южнее мыса Мандале. На родине солнце весной припекает так же ласково, и ветер так же пахнет свежей зеленью и распаханной землей. Луга так же щедры и роскошны, так же бархатны и туманны кромки далеких деревьев. Только скал ей не хватало в Британии, скал и северного моря.
— Что же было делать? — ответила она собственным мыслям. — Если б могла остаться в Нордвегр, я бы осталась. Ты, как никто, способен меня понять.
Она знала, что уж супруг-то понял бы ее с полуслова, с полувздоха. Кто, как не он, предпринял то же самое четверть века назад?
Он тогда бежал вместе с ней от грозившей ему неизбежной смерти. Конунг Харальд собирался убить его, как сына своего врага, непокорного херсира, Бедвара Ормсона. Из-за чего все началось, было напрочь забыто к моменту, когда отряды Харальда и Бедвара встретились в бою. Ормсон проиграл и погиб. Его сыну Хильдрид помогла бежать, и в путешествии на юг незаметно и быстро стала его женой. И полюбила от всей души.
Любовь взросла на почве ее уважения и восхищения этим молодым воином и вождем — не прошло и полугода в скитаниях, как у него уже появилась своя дружина и три боевых корабля. Позже Регнвальд примирился с конунгом, ее опекуном, и взял девушку в жены по закону. Они жили в согласии, она родила ему двоих детей. Все как у всех.
Женщина улыбнулась. Сыну уже двадцать четыре, женится скоро. Двадцать четыре — это возраст зрелого воина. Уже девять лет, как он водит дружину отца, и викинги охотно повинуются ему. Положение вождя, конечно, по наследству не передается, так что воины сами выбирали себе главу, и только их собственное желание держало их вместе, под чужим началом. Сын этот — достойный сын своего отца.
Дочери — шестнадцать лет. Она растет до страшного похожей на бабушку, матушку Хильдрид, миниатюрную черноволосую южанку. Отца почти не помнит, хотя, не снимая, носит его подарок — подвеску с выгравированным на ней диковинным зверем. Еще в детстве маленькая Алов верила, что подарок отца оберегает ее от беды, и никогда его не снимала. Но в остальном она далека и от отца, и от матери. Даже внешность и поведение дочери то и дело вызывали недоумение и даже откровенное раздражение Хильдрид. Мать решительна — дочь вечно колеблется. Мать всегда готова за себя постоять — дочь скорее будет искать заступника. Мать интересуют корабли и оружие — дочь лишь меняет наряды и украшения. Мать твердо смотрит в глаза того, с кем говорит — дочь всегда потупливает глазки. Мать высокая и крепкая, может трудиться дни напролет — дочь на любое, самое короткое путешествие смотрит, как на тяжелое испытание.
Но зато, несмотря на черные волосы и яркие, словно натертые сажей брови — до чего же она хороша! Красавица — иначе не назовешь. Половина женатых мужчин в окружении конунга Адальстейна бросают на нее заинтересованные взгляды, а о неженатых и говорить нечего. Любой женится на ней хоть завтра, пусть даже ей всего шестнадцать. Правда, в Британии этот возраст считается вполне брачным. Может, и в самом деле отдать ее замуж? Мать Хильдрид, к примеру, родила первого малыша в двенадцать лет — еще почти ребенком — и ничего, прожила довольно долгую жизнь.
— Ты знаешь, — произнесла она громко. — У тебя выросли очень хорошие дети.
Сказала — и прилегла на траву, прижалась лицом к земле. Ей почему-то до ноющей боли в груди хотелось плакать, но от прикосновения прохладной почвы стало легче. Ни один здравомыслящий человек не решился бы улечься и тем более уснуть на чужой могиле. Мало ли, что может произойти! Свою душу следует оберегать тщательнее, чем тело.
Но Хильдрид ни о чем не думала. Она поступала так, как требовало ее сердце. Ей казалось, что, ложась на землю, она прижимается к своему мужу. В мгновение перехода от реальности к сну, который обрушился на женщину с неодолимой силой, стоило той коснуться головой земли, ей показалось, что из далекой глубины навстречу ей распахнулись огромные глаза. Это был взгляд Регнвальда, и одновременно не его.
Но в следующий миг она проснулась от того, что кто-то тряс ее за плечо. Рядом с ней, опустившись на одно колено, ждал Альв.
— Ты уснула, — просто сказал он.
Хильдрид легко поднялась, села, опираясь рукой о землю.
— Что, уже пора к конунгу? — спросила она, поправляя пояс и поневоле зевая.
— Нет. Но тебе надо хотя бы успеть переодеться. Я одного не понимаю, зачем было спать на земле? У тебя есть кровать.
— Я не собиралась спать.
Альв ухмыльнулся.
— Ты не железная.
Он поймал ее кобылку, смирно пасущуюся неподалеку на густой траве луга, и помог женщине взобраться на нее. Сам викинг приехал сюда на рослом оседланном мерине. Мужчина и конь косились друг на друга с большим недоверием. Вот и теперь, Хильдрид долго сидела на своем коньке, держась за гриву и глядя, как Альв пытается поймать оседланного мерина. Тот, будто играя, отскакивал и потом бежал по кругу размашистой рысью. Он мотал головой и не позволял схватить себя.
— За узду хватай! — крикнула она, делая вид, что ей не смешно.
Альв наконец поймал коня, взобрался в седло и — злой, раскрасневшийся — подъехал к дочери Гуннара.
— Могла бы не ездить сюда и не вынуждать меня возиться с этим животным.
— Чего ты сердишься? — равнодушно ответила она. — Тебя никто, кроме меня, не видел. И твои игры с конем тоже. Надо же когда-то учиться.
Весь путь до Хельсингьяпорта они молчали.
У бурга[8], который выстроили по приказу Адальстейна, были каменные стены, но внутри все строения сложили из крупных бревен. По сути, из камня возводились только укрепления и единственная башня. Остальные жилые строения ничем не отличались от сельских жилищ, разве что более вместительные, чем дом большой крестьянской семьи. Конечно, все это нисколько не напоминало скандинавские постройки, но обитать за бревенчатыми стенами всяко лучше, чем жить в каменных тисках. Своды замков, сложенных целиком из скальных блоков, наводили на Хильдрид тоску. Оттуда ей хотелось бежать. В церемонных замковых залах всегда зябко, сколько ни топи печи и камины, ступни ломит от холодного пола... Будто в пещере сидишь. Ходить надо по земле. Человек — как деревце, должен укореняться.
Хильдрид много лет жила с мужем в Ферверке, но когда супруг умер, а из Скандинавии пришлось бежать, поместье оказалось в руках людей Эйрика Кровавой Секиры, нынешнего конунга Нордвегр. Кто сейчас владеет законным наследством ее сына, неизвестно.
Хильдрид незаметно вздохнула. Лишь вспоминая о могилах близких людей — отца, матери, мужа — она чувствовала всем своим естеством, что такое тоска по родине. «Долой непрошенные мысли. Хватит. Распускаешься».
Она оставила своего коня там же, где взяла, на поле перед бургом, и пошла пешком. Заметив это, Альв тоже спешился и повел было коня под уздцы, но норовистое животное вырвалось и радостно потрусило по полю. Его поймал пастушок. Раздражение Альва вспыхнуло, как пук сухой соломы в огне.
— Я теперь понимаю, почему Тор запрягал свою колесницу козлами, — сказал он зло.
Женщина фыркнула, но ничего не сказала.
Она прошла мимо костра, расположенного у входа в кольцо замковых стен. Возле него держались дозорные, будто грелись. Погода в это время года стояла переменчивая, ясное небо, только недавно сиявшее всем богатством своей синевы, затянуло тучами, повеяло промозглым влажным ветром. Они не могли мерзнуть по-настоящему, но само предощущение холода потянуло их к огню. Да и огня-то особого влажный валежник не давал — дым да копоть.
На дворе друг за другом гонялись куры, в лужах шлепали гуси. Служанки, шныряющие по двору, отгоняли их с дороги, но осторожно — гусиные щипки не шутка, это неприятно. Если не считать одинокой башни аж в три этажа, остальные постройки были самые простые, приятные для глаза скандинава и понятные им — бревенчатые стены, увенчанные сетью стропил и крышей, когда дранковой, а когда и соломенной, одна большая зала то разделена перегородками, а то и нет. Единственное, что бросалось в глаза любому северянину — здесь, в Британии, скотину держали отдельно, в стойлах и хлевах, а не в общем доме.
Скандинавы очень заботились о своей скотине, оберегали ее от холода и не видели ничего зазорного, чтоб отделить спальное место коровы от собственного спального места одной лишь тонкой стенкой. Правда, зимы севера Нордвегр, например, халогаландские, британцам и не снились. Они без содрогания думали о том, что зимой надо рано утром, в холод и ночь выскакивать на улицу и бежать в хлев в коровам. Рабыням и свободным женщинам Нордвегр в этом смысле жилось легче: они шли к скотине через натопленный дом, из одного его конца в другой.
Хильдрид кивала знакомым, заговаривала с ними — как с урожденными скандинавами, так и с британцами, саксами. Женщина не слишком хорошо говорила на саксонском наречии, но уроженцы островов и викинги при большом желании могли приноровиться болтать друг с другом. Кое-кто из британцев останавливал Хильдрид, расспрашивал ее о море, о новостях, о шторме и о слухах. Она отвечала, как могла. У дверей в залу, которая, как водится, служила и трапезной, и малстофой[9], где Адальстейн обсуждал со своими людьми военные проблемы. Проблем всегда хватало, а после ужина, с кружкой слабого пива в руке, обсуждать дела намного приятнее.
В зале столы расставляли не совсем так, как принято в Нордвегр, не друг напротив друга с проходом посередине, а «перекладиной», и почетные места, разумеется, считались иначе. Вдоль короткой стены зала ставился «высокий стол», за которым сидели хозяин, его жена и сыновья, а также самые почетные гости. По сторонам этого стола тянулись два длинных — до самого входа, вдоль обеих стен, оставляя посреди пустое место — там зимой пылал очаг, обложенный камнями. Дым, клубясь, поднимался к стропилам, а оттуда выходил наружу через два больших волоковых окошка. Слуги ходили с блюдами мимо очага, им удобно было греть мясо на огне и подавать гостям. Хильдрид уже привыкла, что здесь правый и левый стол не различались по почетности, значение имела лишь близость к хозяйскому креслу. Место Гуннарсдоттер было за правым столом, недалеко от середины, но ближе к Адальстейну.
Она едва успела войти в залу, как ее заметили, и кто-то крикнул:
— Эй, Хильдир! С возвращением!
Хильдрид уже не спорила, когда к ней обращались, как к мужчине, именовали мужским именем. Сперва путать стали британцы, ухо которых не чувствовало большой разницы между женским «Хильдрид» и мужским «Хильдир». Потом им начали вторить скандинавы. Вскоре после смерти Регнвальда многие из тех, с кем она общалась, сталкивалась в жизни и даже ходила вместе в походы, забывали о том, кто она на самом деле. Женщина привыкла. Ей и самой иногда казалось, что в ней осталось немного женского. Порой естество давало о себе знать, но в такие дни, прежде чем ложиться вместе с Альвом, она пила отвар ромашки, собранной ранней весной — только головки и нераспустившиеся цветки, называемые «пуговками»...
Только с Альвом, ни с кем другим. Этот воин преданно служил ее мужу двадцать четыре года назад, и в бою постоянно следовал за Гуннарсдоттер — охранял от опасности. Она видела в нем отражение воли Регнвальда, и порой, в забытьи страсти, ей казалось, что она лежит рядом с супругом, слышит его дыхание, чувствует его прикосновения.
Но рожать от Альва все равно не собиралась ни при каких обстоятельствах. Потому и пила ромашку.
В пиршественной зале, как всегда, было очень шумно. Хильдрид заняла свое привычное место на широкой скамье, у одного из столбов, подпирающих крышу. По счету британского королевского двора изгнанница из Северной страны сидела высоко, а с нею ее ближайшие сподвижники — Альв, Торстейн, Хольгер. Слуги никогда не обносили ее блюдом, Адальстейн, которого она про себя привычно называла конунгом, то и дело милостиво к ней обращался, словом, Хильдрид Вороново Крыло, дочь Гуннара была здесь в чести. Не на что жаловаться.
— Эй, Хильдир, подзадержался ты нынче! — крикнул ей через залу другой уроженец Севера, дан Фроди. — Не расскажешь, в чем дело?
— Расскажу, — пообещала она.
Не стоило обращать внимание на его оговорку. Викингу так было проще. Все-таки, женщина на кормовой скамье, у правила, женщина в кольчуге и при мече на боевом корабле, более того, женщина во главе отряда воинов — вопиющее нарушение всех традиций. Многих подобное нарушение приводило в ужас. Им казалось, что ломается исконный миропорядок, вселенная начинает крениться, небо вот-вот упадет на землю, и, заводя глаза к небу, они вздыхали: «О, времена, о, нравы...» Для собственного спокойствия блюстители традиций старались забыть о необычности Хильдрид, и обходились с ней так, как привыкли со своими соратниками.
Остальные, в первую очередь воины отряда Гуннарсдоттер, просто не обращали внимания. Какая разница? Главное, что она справляется с делом, отлично распоряжается на своем драккаре, не боится битв и не отдает глупых распоряжений. Кроме того, она удачлива, для вождя это очень важно. Ей самой тоже было все равно. Хильдир, так Хильдир.
В трапезную, как водится, первыми собрались скандинавы, привычные к тому, что на их родине к столу созывали строго два раза в день, и опоздание считалось крайне непристойным поведением. Почти все они уже сидели на своих местах, ожидая, когда будут подавать мясо. Британцы не торопились, как и их король. Адальстейн опоздал к урочному времени, но как только он вошел, встрепенувшиеся слуги тотчас понесли ему блюда с лучшим мясом, до сего момента томившимся на огне... Не слишком перестоявшимся, надо отдать должное. Когда до Хильдрид добрались остатки окорока, женщина смогла убедиться, что угощение не хуже, чем обычно.
Она подставила кружку, и слуга налил ей эля. Ловко налил — ни капли не брызнуло на земляной пол, устланный соломой. Привычно орудуя ножом, женщина нарезала мясо с окорока большими ломтями, а кость швырнула под стол, собакам: так поступали все. Подцепила ломоть на кончик ножа. Мясо еще парило, истекало соком и остатками крови — женщина с наслаждением впилась в него зубами. Ощущение голода, которое перегорело в ней, возродилось вновь от дразнящего аромата жаркого.
— Славно кормят в доме этого конунга, — произнесла она, словно наизусть из саги.
Альв едва повернул к ней голову.
— Уж так тебе нравится его хлеб, что ты о севере вздыхаешь, — проворчал он и забрал у нее один из мясных ломтей.
Хильдрид лишь пожала плечами. Все верно, но разве может быть иначе? Кто может не мечтать о родной земле? И при чем тут щедрый на еду конунг Британии?
Началось, как всегда, с мяса, потом слуги понесли и овощи. Похлебку разливали в миски на троих-четверых, но дочь Гуннара едва тыкала туда ложкой — она не привыкла к «травяной еде». Повара Адальстейна кидали в котел самые разные овощи и травы, далеко не все из них были знакомы уроженке Нордвегр, многим она не доверяла. К примеру, той же репе, которой у нее на родине кормили свиней. Не признавала грибов. Зато местные пиво, эль и сидр ей очень нравились. И, конечно, рыба и мясо. Впрочем, то и другое почти везде одинаково.
Хильдрид жевала ломти свинины, редкостно сочной на вкус, и вспоминала, как в Нордвегр бывало тяжело со свининой к наступлению весны. Голодной зимой скорее съедали мелкий скот, лишь бы не резать коров-кормилиц, без которых просто смерть.
Болтовня наполняла залу гуще, чем пар или чад факелов, укрепленных в стенных кольцах. После пары кружек английского эля, от которого развозило незаметно, но сладко, обедающие за одним столом выходцы из разных стран легко находили общий язык. Жесты, мимика, интонации — мало ли средств общения. Порой достаточно было нескольких пальцев, чтоб объясниться за столом, поспорить о политике и религии.
Хильдрид молчала — ее, как дым залу, туманил сон. Запредельно уставшая, женщина время от времени начинала сомневаться — спит ли она, или видит все наяву. Слева от нее сосредоточенно и мрачно жевал Альв — он тоже молчал. Верный и неизменный спутник Гуннарсдоттер всегда чувствовал, когда она не желает говорить. Эта женщина вообще не блистала говорливостью, предпочитая думать, нежели болтать, особенно если можно было без этого обойтись.
— Эй, Хильдир, ты слышал, что умер наш конунг? — крикнул кто-то из скандинавов с дальнего конца стола. Она не узнала говорящего по голосу, но по акценту определила трандхеймца.



Страницы: [1] 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?

 

ЭТО ИНТЕРЕСНО

ВЫБОР ЧИТАТЕЛЯ

главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

СЛУЧАЙНАЯ КНИГА
Copyright © 2004 - 2016г.
Библиотека "ВсеКниги". При использовании материалов - ссылка обязательна.