read_book
Более 7000 книг и свыше 500 авторов. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

Литература
РАЗДЕЛЫ БИБЛИОТЕКИ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ КНИГ

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ АВТОРОВ

ПАРТНЕРЫ



ПОИСК
Поиск по фамилии автора:


Ðåéòèíã@Mail.ru liveinternet.ru: ïîêàçàíî ÷èñëî ïðîñìîòðîâ è ïîñåòèòåëåé çà 24 ÷àñà ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ
По всем вопросам писать на allbooks2004(собака)gmail.com

АВТОРСКИЕ ПРАВА
Использовать только для ознакомления. Любое коммерческое использование категорически запрещается. По вопросам приобретения прав на распространение, приобретение или коммерческое использование книг обращаться к авторам или издательствам.


Николай Васильевич Гоголь


Шинель



В департаменте... но лучше не называть, в каком департаменте. Ничего
нет сердитее всякого рода департаментов, полков, канцелярий и, словом,
всякого рода должностных сословий. Теперь уже всякий частный человек
считает в лице своем оскорбленным все общество. Говорят, весьма недавно
поступила просьба от одного капитан-исправника, не помню какого-то города,
в которой он излагает ясно, что гибнут государственные постановления и что
священное имя его произносится решительно всуе. А в доказательство приложил
к просьбе преогромнейший том какого-то романтического сочинения, где чрез
каждые десять страниц является капитан-исправник, местами даже совершенно в
пьяном виде. Итак, во избежание всяких неприятностей, лучше департамент, о
котором идет дело, мы назовем одним департаментом. Итак, в одном
департаменте служил один чиновник; чиновник нельзя сказать чтобы очень
замечательный, низенького роста, несколько рябоват, несколько рыжеват,
несколько даже на вид подслеповат, с небольшой лысиной на лбу, с морщинами
по обеим сторонам щек и цветом лица что называется геморроидальным... Что ж
делать! виноват петербургский климат. Что касается до чина (ибо у нас
прежде всего нужно объявить чин), то он был то, что называют вечный
титулярный советник, над которым, как известно, натрунились и наострились
вдоволь разные писатели, имеющие похвальное обыкновенье налегать на тех,
которые не могут кусаться. Фамилия чиновника была Башмачкин. Уже по самому
имени видно, что она когда-то произошла от башмака; но когда, в какое время
и каким образом произошла она от башмака, ничего этого не известно. И отец,
и дед, и даже шурин, и все совершенно Башмачкины ходили в сапогах,
переменяя только раза три в год подметки. Имя его было Акакий Акакиевич.
Может быть, читателю оно покажется несколько странным и выисканным, но
можно уверить, что его никак не искали, а что сами собою случились такие
обстоятельства, что никак нельзя было дать другого имени, и это произошло
именно вот как. Родился Акакий Акакиевич против ночи, если только не
изменяет память, на 23 марта. Покойница матушка, чиновница и очень хорошая
женщина, расположилась, как следует, окрестить ребенка. Матушка еще лежала
на кровати против дверей, а а по правую руку стоял кум, превосходнейший
человек, Иван Иванович Ерошкин, служивший столоначальником в сенате, и
кума, жена квартального офицера, женщина редких добродетелей, Арина
Семеновна Белобрюшкова. Родильнице предоставили на выбор любое из трех,
какое она хочет выбрать: Моккия, Соссия, или назвать ребенка во имя
мученика Хоздазата. "Нет, - подумала покойница, - имена-то все такие".
Чтобы угодить ей, развернули календарь в другом месте; вышли опять три
имени: Трифилий, Дула и Варахасий. "Вот это наказание, - проговорила
старуха, - какие вс° имена; я, право, никогда и не слыхивала таких. Пусть
бы еще Варадат или Варух, а то Трифилий и Варахасий". Еще переворотили
страницу - вышли: Павсикахий и Вахтисий. "Ну, уж я вижу, - сказала старуха,
- что, видно, его такая судьба. Уж если так, пусть лучше будет он
называться, как и отец его. Отец был Акакий, так пусть и сын будет Акакий".
Таким образом и произошел Акакий Акакиевич. Ребенка окрестили, причем он
заплакал и сделал такую гримасу, как будто бы предчувствовал, что будет
титулярный советник. Итак, вот каким образом произошло все это. Мы привели
потому это, чтобы читатель мог сам видеть, что это случилось совершенно по
необходимости и другого имени дать было никак невозможно. Когда и в какое
время он поступил в департамент и кто определил его, этого никто не мог
припомнить. Сколько не переменялось директоров и всяких начальников, его
видели все на одном и том же месте, в том же положении, в той же самой
должности, тем же чиновником для письма, так что потом уверились, что он,
видно, так и родился на свет уже совершенно готовым, в вицмундире и с
лысиной на голове. В департаменте не оказывалось к нему никакого уважения.
Сторожа не только не вставали с мест, когда он проходил, но даже не глядели
на него, как будто бы через приемную пролетела простая муха. Начальники
поступали с ним как-то холодно-деспотически. Какой-нибудь помощник
столоначальника прямо совал ему под нос бумаги, не сказав даже
"перепишите", или "вот интересное, хорошенькое дельце", или что-нибудь
приятное, как употребляется в благовоспитанных службах. И он брал,
посмотрев только на бумагу, не глядя, кто ему подложил и имел ли на то
право. Он брал и тут же пристраивался писать ее. Молодые чиновники
подсмеивались и острились над ним, во сколько хватало канцелярского
остроумия, рассказывали тут же пред ним разные составленные про него
истории; про его хозяйку, семидесятилетнюю старуху, говорили, что она бьет
его, спрашивали, когда будет их свадьба, сыпали на голову ему бумажки,
называя это снегом. Но ни одного слова не отвечал на это Акакий Акакиевич,
как будто бы никого и не было перед ним; это не имело даже влияния на
занятия его: среди всех этих докук он не делал ни одной ошибки в письме.
Только если уж слишком была невыносима шутка, когда толкали его под руку,
мешая заниматься своим делом, он произносил: "Оставьте меня, зачем вы меня



обижаете?" И что-то странное заключалось в словах и в голосе, с каким они
были произнесены. В нем слышалось что-то такое преклоняющее на жалость, что
один молодой человек, недавно определившийся, который, по примеру других,
позволил было себе посмеяться над ним, вдруг остановился, как будто
пронзенный, и с тех пор как будто все переменилось перед ним и показалось в
другом виде. Какая-то неестественная сила оттолкнула его от товарищей, с
которыми он познакомился, приняв их за приличных, светских людей. И долго
потом, среди самых веселых минут, представлялся ему низенький чиновник с
лысинкою на лбу, с своими проникающими словами: "Оставьте меня, зачем вы
меня обижаете?" - и в этих проникающих словах эвенели другие слова: "Я брат
твой". И закрывал себя рукою бедный молодой человек, и много раз содрогался
он потом на веку своем, видя, как много в человеке бесчеловечья, как много
скрыто свирепой грубости в утонченной, образованной светскости, и, боже!
даже в том человеке, которого свет признает благородным и честным...
Вряд ли где можно было найти человека, который так жил бы в своей
должности. Мало сказать: он служил ревностно, - нет, он служил с любовью.
Там, в этом переписыванье, ему виделся какой-то свой разнообразный и
приятный мир. Наслаждение выражалось на лице его; некоторые буквы у него
были фавориты, до которых если он добирался, то был сам не свой: и
подсмеивался, и подмигивал, и помогал губами, так что в лице его, казалось,
можно было прочесть всякую букву, которую выводило перо его. Если бы
соразмерно его рвению давали ему награды, он, к изумлению своему, может
быть, даже попал бы в статские советники; но выслужил он, как выражались
остряки, его товарищи, пряжку в петлицу да нажил геморрой в поясницу.
Впрочем, нельзя сказать, чтобы не было к нему никакого внимания. Один
директор, будучи добрый человек и желая вознаградить его за долгую службу,
приказал дать ему что-нибудь поважнее, чем обыкновенное переписыванье;
именно из готового уже дела велено было ему сделать какое-то отношение в
другое присутственное место; дело состояло только в том, чтобы переменить
заглавный титул да переменить кое-где глаголы из первого лица в третье. Это
задало ему такую работу, что он вспотел совершенно, тер лоб и наконец
сказал: "Нет, лучше дайте я перепишу что-нибудь". С тех пор оставили его
навсегда переписывать. Вне этого переписыванья, казалось, для него ничего
не существовало. Он не думал вовсе о своем платье: вицмундир у него был не
зеленый, а какого-то рыжевато-мучного цвета. Воротничок на нем был
узенький, низенький, так что шея его, несмотря на то что не была длинна,
выходя из воротника, казалась необыкновенно длинною, как у тех гипсовых
котенков, болтающих головами, которых носят на головах целыми десятками
русские иностранцы. И всегда что-нибудь да прилипало к его вицмундиру: или
сенца кусочек, или какая-нибудь ниточка; к тому же он имел особенное
искусство, ходя по улице, поспевать под окно именно в то самое время, когда
из него выбрасывали всякую дрянь, и оттого вечно уносил на своей шляпе
арбузные и дынные корки и тому подобный вздор. Ни один раз в жизни не
обратил он внимания на то, что делается и происходит всякий день на улице,
на что, как известно, всегда посмотрит его же брат, молодой чиновник,
простирающий до того проницательность своего бойкого взгляда, что заметит
даже, у кого на другой стороне тротуара отпоролась внизу панталон
стремешка, - что вызывает всегда лукавую усмешку на лице его.
Но Акакий Акакиевич если и глядел на что, то видел на всем свои
чистые, ровным почерком выписанные строки, и только разве если, неизвестно
откуда взявшись, лошадиная морда помещалась ему на плечо и напускала
ноздрями целый ветер в щеку, тогда только замечал он, что он не на середине
строки, а скорее на средине улицы. Приходя домой, он садился тот же час за
стол, хлебал наскоро свои щи и ел кусок говядины с луком, вовсе не замечая
их вкуса, ел все это с мухами и со всем тем, что ни посылал бог на ту пору.
Заметивши, что желудок начинал пучиться, вставал из-за стола, вынимал
баночку с чернилами и переписывал бумаги, принесенные на дом. Если же таких
не случалось, он снимал нарочно, для сооственного удовольствия, копию для
себя, особенно если бумага была замечательна не по красоте слога, но по
адресу к какому-нибудь новому или важному лицу.
Даже в те часы, когда совершенно потухает петербургское серое небо и
весь чиновный народ наелся и отобедал, кто как мог, сообразно с получаемым
жалованьем и собственной прихотью, - когда все уже отдохнуло после
департаментского скрыпенья перьями, беготни, своих и чужих необходимых
занятий и всего того, что задает себе добровольно, больше даже, чем нужно,
неугомонный человек, - когда чиновники спешат предать наслаждению
оставшееся время: кто побойчее, несется в театр; кто на улицу, определяя
его на рассматриванье кое-каких шляпенок; кто на вечер - истратить его в
комплиментах какой-нибудь смазливой девушке, звезде небольшого чиновного
круга; кто, и это случается чаще всего, идет просто к своему брату в
четвертый или третий этаж, в две небольшие комнаты с передней или кухней и
кое-какими модными претензиями, лампой или иной вещицей, стоившей многих



Страницы: [1] 2 3 4 5 6 7
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?

 

ВЫБОР ЧИТАТЕЛЯ

главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

СЛУЧАЙНАЯ КНИГА
Copyright © 2004 - 2016г.
Библиотека "ВсеКниги". При использовании материалов - ссылка обязательна.