read_book
Более 7000 книг и свыше 500 авторов. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

Литература
РАЗДЕЛЫ БИБЛИОТЕКИ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ КНИГ

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ АВТОРОВ

ПАРТНЕРЫ



ПОИСК
Поиск по фамилии автора:


Ðåéòèíã@Mail.ru liveinternet.ru: ïîêàçàíî ÷èñëî ïðîñìîòðîâ è ïîñåòèòåëåé çà 24 ÷àñà ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ
По всем вопросам писать на allbooks2004(собака)gmail.com

АВТОРСКИЕ ПРАВА
Использовать только для ознакомления. Любое коммерческое использование категорически запрещается. По вопросам приобретения прав на распространение, приобретение или коммерческое использование книг обращаться к авторам или издательствам.


Владимир Набоков.


Другие берега


ПРЕДИСЛОВИЕ К РУССКОМУ ИЗДАНИЮ
Предлагаемая читателю автобиография обнимает период почти
в сорок лет--с первых годов века по май 1940 года, когда автор
переселился из Европы в Соединенные Штаты. Ее цель-- описать
прошлое с предельной точностью и отыскать в нем полнозначные
очертания, а именно: развитие и повторение тайных тем в явной
судьбе. Я попытался дать Мнемозине не только волю, но и закон.
Основой и отчасти подлинником этой книги послужило ее
американское издание, "Conclusive Evidence" ("Убедительное
доказательство" (англ.)). Совершенно владея с
младенчества и английским и французским, я перешел бы для нужд
сочинительства с русского на иностранный язык без труда, будь
я, скажем, Джозеф Конрад, который, до того, как начал писать
по-английски, никакого следа в родной (польской) литературе не
оставил, а на избранном языке (английском) искусно пользовался
готовыми формулами. Когда, в 1940 году, я решил перейти на
английский язык, беда моя заключалась в том, что перед тем, в
течение пятнадцати с лишком лет, я писал по-русски и за эти
годы наложил собственный отпечаток на свое орудие, на своего
посредника. Переходя на другой язык, я отказывался таким
образом не от языка Аввакума, Пушкина, Толстого--или Иванова,
няни, русской публицистики-- словом, не от общего языка, а от
индивидуального, кровного наречия. Долголетняя привычка
выражаться по-своему не позволяла довольствоваться на
новоизбранном языке трафаретами,-- и чудовищные трудности
предстоявшего перевоплощения, и ужас расставанья с живым,
ручным существом ввергли меня сначала в состояние, о котором
нет надобности распространяться; скажу только, что ни один
стоящий на определенном уровне писатель его не испытывал до
меня.
Я вижу невыносимые недостатки в таких моих английских
сочинениях, как например "The Real Life of Sebastian Knight"
("Истинная жизнь Себастьяна Найта" (англ.)); есть
кое-что удовлетворяющее меня в "Bend Sinister" ("Под знаком
незаконнорожденных" (англ.) ) и некоторых отдельных
рассказах, печатавшихся время от времени в журнале "The New
Yorker". Книга "Conclusive Evidence" писалась долго
(1946--1950), с особенно мучительным трудом, ибо память была
настроена на один лад -- музыкально недоговоренный русский,-- а
навязывался ей другой лад, английский и обстоятельный. В
получившейся книге некоторые мелкие части механизма были
сомнительной прочности, но мне казалось, что целое работает
довольно исправно -- покуда я не взялся за безумное дело
перевода "Conclusive Evidence" на прежний, основной мой язык.
Недостатки объявились такие, так отвратительно таращилась иная
фраза, так много было и пробелов и лишних пояснений, что точный
перевод на русский язык был бы карикатурой Мнемозины. Удержав
общий узор, я изменил и дополнил многое. Предлагаемая русская
книга относится к английскому тексту, как прописные буквы к
курсиву, или как относится к стилизованному профилю в упор
глядящее лицо: "Позвольте представиться,--сказал попутчик мой
без улыбки,--моя фамилия N.". Мы разговорились. Незаметно
пролетела дорожная ночь. "Так-то, сударь",--закончил он со
вздохом. За окном вагона уже дымился ненастный день, мелькали
печальные перелески, белело небо над каким-то пригородом, там и
сям еще горели, или уже зажглись, окна в отдельных домах... Вот
звон путеводной ноты.
ГЛАВА ПЕРВАЯ
1
Колыбель качается над бездной. Заглушая шепот вдохновенных
суеверий, здравый смысл говорит нам, что жизнь -- только щель
слабого света между двумя идеально черными вечностями. Разницы
в их черноте нет никакой, но в бездну преджизненную нам
свойственно вглядываться с меньшим смятением, чем в ту, в
которой летим со скоростью четырех тысяч пятисот ударов сердца
в час. Я знавал, впрочем, чувствительного юношу, страдавшего
хронофобией и в отношении к безграничному прошлому. С
томлением, прямо паническим, просматривая домашнего
производства фильм, снятый за месяц до его рождения, он видел
совершенно знакомый мир, ту же обстановку, тех же людей, но
сознавал, что его-то в этом мире нет вовсе, что никто его
отсутствия не замечает и по нем не горюет. Особенно навязчив и
страшен был вид только что купленной детской коляски, стоявшей
на крыльце с самодовольной косностью гроба; коляска была пуста,
как будто "при обращении времени в мнимую величину минувшего",
как удачно выразился мой молодой читатель, самые кости его
исчезли.
Юность, конечно, очень подвержена таким наваждениям. И то
сказать: коли та или другая добротная догма не приходит в
подмогу свободной мысли, есть нечто ребячливое в повышенной
восприимчивости к обратной или передней вечности. В зрелом же
возрасте рядовой читатель так привыкает к непонятности
ежедневной жизни, что относится с равнодушием к обеим черным
пустотам, между которыми ему улыбается мираж, принимаемый им за
ландшафт. Так давайте же ограничим воображение. Его дивными и
мучительными дарами могут наслаждаться только бессонные дети
или какая-нибудь гениальная развалина. Дабы восторг жизни был
человечески выносим, давайте (говорит читатель) навяжем ему
меру.
Против всего этого я решительно восстаю. Я готов, перед
своей же земной природой, ходить, с грубой надписью под дождем,
как обиженный приказчик. Сколько раз я чуть не вывихивал
разума, стараясь высмотреть малейший луч личного среди
безличной тьмы по оба предела жизни? Я готов был стать
единоверцем последнего шамана, только бы не отказаться от
внутреннего убеждения, что себя я не вижу в вечности лишь из-за
земного времени, глухой стеной окружающего жизнь. Я забирался
мыслью в серую от звезд даль -- но ладонь скользила все по той
же совершенно непроницаемой глади. Кажется, кроме самоубийства,
я перепробовал все выходы. Я отказывался от своего лица, чтобы
проникнуть заурядным привидением в мир, существовавший до меня.
Я мирился с унизительным соседством романисток, лепечущих о
разных йогах и атлантидах. Я терпел даже отчеты о
медиумистических переживаниях каких-то английских полковников
индийской службы, довольно ясно помнящих свои прежние
воплощения под ивами Лхассы. В поисках ключей и разгадок я
рылся в своих самых ранних снах -- и раз уж я заговорил о снах,
прошу заметить, что безоговорочно отметаю фрейдовщину и всю се
темную средневековую подоплеку, с ее маниакальной погоней за
половой символикой, с ее угрюмыми эмбриончиками,
подглядывающими из природных засад угрюмое родительское соитие.
В начале моих исследований прошлого я не совсем понимал,
что безграничное на первый взгляд время есть на самом деле
круглая крепость. Не умея пробиться в свою вечность, я
обратился к изучению ее пограничной полосы--моего младенчества.
Я вижу пробуждение самосознания, как череду вспышек с
уменьшающимися промежутками Вспышки сливаются в цветные
просветы, в географические формы. Я научился счету и слову
почти одновременно, и открытие, что я--я, а мои родители
-- они, было непосредственно связано с понятием об
отношении их возраста к моему. Вот включаю этот ток -- и, судя
по густоте солнечного света, тотчас заливающего мою память, по
лапчатому его очерку, явно зависящему от переслоений и
колебаний лопастных дубовых листьев, промеж которых он падает
на песок, полагаю, что мое открытие себя произошло в деревне,
летом, когда, задав кое-какие вопросы, я сопоставил в уме
точные ответы, полученные на них от отца и матери,-- между
которыми я вдруг появляюсь на пестрой парковой тропе. Все это
соответствует теории онтогенического повторения пройденного.
Филогенически же, в первом человеке осознание себя не могло не
совпасть с зарождением чувства времени.
Итак, лишь только добытая формула моего возраста,
свежезеленая тройка на золотом фоне, встретилась в солнечном
течении тропы с родительскими цифрами, тенистыми тридцать три и
двадцать семь, я испытал живительную встряску. При этом втором
крещении, более действительном, чем первое (совершенное при
воплях полуутопленного полувиктора,-- звонко, из-за двери, мать
успела поправить нерасторопного протоиерея Константина
Ветвеницкого), я почувствовал себя погруженным в сияющую и
подвижную среду, а именно в чистую стихию времени, которое я
делил -- как делишь, плещась, яркую морскую воду -- с другими
купающимися в ней существами. Тогда-то я вдруг понял, что
двадцатисемилетнее, в чем-то бело-розовом и мягком, создание,



Страницы: [1] 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?

 

ВЫБОР ЧИТАТЕЛЯ

главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

СЛУЧАЙНАЯ КНИГА
Copyright © 2004 - 2017г.
Библиотека "ВсеКниги". При использовании материалов - ссылка обязательна.