read_book
Более 7000 книг и свыше 500 авторов. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

Литература
РАЗДЕЛЫ БИБЛИОТЕКИ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ КНИГ

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ АВТОРОВ

ПАРТНЕРЫ



ПОИСК
Поиск по фамилии автора:


Ðåéòèíã@Mail.ru liveinternet.ru: ïîêàçàíî ÷èñëî ïðîñìîòðîâ è ïîñåòèòåëåé çà 24 ÷àñà ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ
По всем вопросам писать на allbooks2004(собака)gmail.com



- Не плачь. Я знаю правильного дервиша, ему имя Фатар, что на вашем языке означает "Разбивающий и Создающий". Он умеет снимать заклятие креста. Ты сможешь быть со мной и на моём полумесяце (да, это Гибор сразу подметила - хоботок у мусульманина немного крючком) въедешь прямо в рай.
- В раю я уже побывала, - говорит Гибор, закрывая скобки эпизода полумесяцем-полуулыбкой.
Она уже вполне оправилась - так думает Магома, насчет "рая" он принимает за чистый комплимент, - хлопья пены морской неспешными улитками ползут шерстистым джибриловым боком и опричь них ничто не напоминает больше о конечной потере девства, да и помнить не о чем: Гибор снова дева, как Устрица-Афродита. Так думает Магома, но Гибор продолжает:
- Я хрупка и я сломлена. Ты знаешь, что будет со мной, когда обо всем прознают люди ордена Калатрава и ты знаешь, что будет со мной, когда твоё ложе озарится багрянцем факелов в руках ассассинов.
Христианка права. Пройдет день, месяц или год, низкий раб или высокородный халиф докопается до истины, бумага под порывом ветра дрогнет на мраморе стола и скоропись доноса расплывется клубами стремительной пыли под копытами коней ассассинов. Магома умен, он думает большой головой.
- Чтобы не было так... - говорит Магома, осекаясь на роковой черте, и в его зрачках, восставленная двумя волосками стали, несколько быстрее скорости света отражается симитарра - не извлеченная, но извлекаемая.
Гибор, отрицательно мотнув головой, рвет с шеи миндальный орех черненого серебра, в два такта баллады о короле Родриго мелодический медальон раскрывается, красный порошок ссыпан на тыльную сторону ладони, язык упоительной длины подбирает яд в один сапфический икт и симитарра в зрачках Магомы истоньшается, вспыхивает, перегорает - она не нужна. Мусульманин видит, как быстрый яд опрокидывает Гибор на спину.
Гибор ещё дышит, а Магома уже торопливо налаживает свой разомлевший крюк для прощания.
- Любуйтесь ею пред концом,... - Магома рвет платье, на саван сгодится и рваное, - ...глаза, в последний раз её обвейте, руки, - она дышит лишь волею его шатуна, с размаху колеблющего самое её подвздошье, ангелы смерти уже начертали на её челе порядковый номер и пароль сегодняшнего четверга.
Магома словоизливается сквозь тяжелое уханье:
- И губы... вы, преддверия... души, запечатлейте... долгим поцелуем...
Он не понимает, что говорит, и только когда его язык уже готов восстановить логическую симметрию с Нижним Миром, он замирает в полудюйме от обрамленного красного каймою рта, ведь, верно, яд есть на её губах, да и дело уже сделано.
Он не решается поцеловать свою мертвую возлюбленную, он длит этот миг долгие минуты, с гордостью подмечая неослабную твердость полумесяца, которому и теперь не хочется распрощаться навсегда с христианской ротастой рыбой.
В глазах Гибор сквозь смертную поволоку явственно читается укоризненный вопрос. Он столь явственен, что Магома безо всякого удивления встречает воспрявшие руки христианки, властно свившиеся в замок на его шее, и губы, преодолевшие последний полудюйм во имя торжества симметрии.
Красный порошок из медальона-миндалины, переданный из губ в губы, приятно горчит миндалем, горечь растекается от языка к гортани, к лёгким, вмиг схлопнувшимся уязвленной устрицей, нисходит вниз и в спазматическом восторге лоно Гибор принимает последнюю крохотную каплю, напоенную миндальной горечью.
- Какие теплые, - говорит Гибор, наслаждаясь поцелуем, наслаждаясь пухлыми губами Магомы из рода Зегресов, ревностного убийцы неверных, которому сегодня утром посчастливилось окоротить на голову четырех кавалеров ордена Калатрава, а днем - умереть в объятиях прекраснейшей.

2

Головорез, аристократ и многоженец Муса Абенсеррах затворил за собой дощатые ворота госпиталя.
Впереди - опрятный, белый дом. Надпись над входом: "Приют св.Бригитты".
Внутренний двор пуст, в буквальном смысле ни одной собаки.
- Аллах послал тебя, Муса из Абенсеррахов!
Это Жануарий, видный и высокий, астенический образчик христианского служения. Главврач.
- Аллах, - Муса был обезоружен, он не ожидал, что его обнаружат так быстро, - но не только. Ещё меня послал дядя.
- Твой дядя - достойный человек, - упреждающе согласился Жануарий. Он не любил, когда его убеждали в том, что, быть может, и неверно, но всё равно неоспоримо. - Если хочешь, я покажу тебе госпиталь.
Муса согласился. "Слишком быстро согласился", - брюзжал внутри него властный фантазм дяди. Однако Мусе было ясно: блага распределяются в этом мире странно, но иногда получается почти поровну. Ему, Мусе, досталась сабля, могучая родня и покровительство земли и стен. Зато Жануарию - загадочная штука под названием "гнозис" и так называемое равнодушие. Вот почему Муса просто не может перечить лекарю. Может разве что разрубить его пополам.
- Сейчас у нас пусто, - Жануарий распахнул ветхую дверь в сарай, выбеленный изнутри известью.
Муса, словно ныряльщик, всматривающийся в соленый аквамарин отмели, вытаращился вовнутрь. Там, убранные бедно, но опрятно, стояли деревянные кровати.
- Как же "пусто"? А вон те? - несмело, но громко спросил Муса.
Белый мужчина и белая женщина, словно две левые скобки подряд, лежали на кровати. Оба были не одеты.
Муса отвел взгляд. "Рисовать тело грешно, в особенности обнаженное. Однако, рассматривать тело, даже нагое, можно - иначе никак. Но вот смотреть на мужчину-и-женщину похоже, нельзя - чересчур смахивает на картину" - наскоро обустроил экзегезу Муса.
- Кто это? - доискивался Муса.
- Новопреставленные подданные Изабеллы Португальской, супруги Филиппа Доброго, Великого герцога Запада, - церемонно ответил Жануарий. - Женщину звали синьора Гибор. Мужчину - синьор Гвискар.
Бросив в лицо Мусе пригоршню титулатурного конфетти, Жануарий затворил дверь, приглашая продолжить экскурсию.
"По такой жаре через полчаса начнут пахнуть", - не сказал Жануарий.

3

- У меня дело. Надо чтоб ты помог, - не скоро родил Муса.
Они вошли в святая святых госпиталя. Кожистые книги, заложенные фазаньими перьями. Завиральный глобус. Поношенный астрологический реквизит. Скелет, набор ланцетов в распахнутом приемистой пастью беззубого чудовища футляре.
- Чем могу.
Муса вернулся к двери, которую Жануарий, приветливый к сквознякам, нарочно оставил открытой, и с силой захлопнул её.
- Не хочу, чтобы подслушивали, - пояснил он.
- Вот еще. Нашел казарму! Здесь только ты и я. Пока ты не пришел, я был один.
Муса отступил в нерешительности.
- Один? - встрепенулся он, словно схвативши афериста за рукав. - Один? А эти двое там, на кровати? Они что - не люди?
- Ангелы уже прибрали их, - Жануарий догадался, что Муса не понимает точного смысла слова "новопреставленный".
Муса гадливо поморщился. Ох и свиньи всё-таки эти неверные.
- Ты грамотный человек, - сказал Муса. - Хоть я и могу изрубить тебя словно дичину.
Жануарий понимающе кивнул.
- Ты христианин. Ты можешь справить нужду на мои святыни, - нагнетал Муса.
Пальцы Жануарий смиренно перебирали четки.
- Но я не варвар, у меня широкие взгляды. Мне не нравится тебя запугивать. Я пришел взять тебя на службу.
- Не оправдаю доверия, - предположил Жануарий.
- Да, ты способен на подлость. Но ведь у тебя нету выбора. Хочешь оставаться в своем госпитале - давай, работай. А нет - тогда все.
- И что я должен делать?
- Зегресов знаешь?
- Естественно.
- Нужно, чтобы их не было.
- Помилуй, Муса, у них в роду одиннадцать ветвей. Мне что, убить сто семьдесят четыре человека?
- Всех не надо. Я скажу кого, когда ударим по рукам.
Жануарий смотрел сквозь Мусу, не мигая, и думал о чем-то очень надличном. Ему все еще казалось, что весь этот торг - не всерьез. Но нечто надличное уже нашептывало ему нечто обратное.
- Слушай, Муса, а почему бы тебе не обратиться к чернокнижнику-единоверцу?
- Соблазн велик. Но дядя сказал "нет".
Жануарий понимал, что апеллировать к дяде, все равно, что к Аллаху. Спорить бесполезно.
- Хорошо, сказал дядя, если Зегресов уморит человек, у нас в Гранаде посторонний.
- Чем именно это "хорошо"?
- Со стороны лучше видно. Ты знаешь яды. Ты не Абенсеррах, никто ничего не заподозрит. Потом, думаю, тебе будет приятно.
- Ошибаешься.
- Да мне все равно. Мое дело предложить.
- А если я скажу, что не стану этого делать?
- Тогда все. Ты вообще соображай головой! Ты думаешь, можно тут вот так жить, устраиваться тут, как дома? Мы же чужие люди. Нам надо платить за наше терпение.
Жануарий не отвечал.
- Я вижу, ты согласен, - поспешил обрадоваться Муса. Дохлый таракан в хлебе был принят сослепу за изюм.
- Муса, но какого черта я?
- Ты страшный человек.
- Ну, допустим. И что?
- Зегресам должно быть плохо, потому что именно так должно быть плохим людям. Это можешь только ты.

4

Дервиша видно издалека, ведь цвет его одежд - желтый.
- Прелюбодеи должны быть наказаны, - нервически покусывая нижнюю губу, кипятится Алиамед. Он бос, его пятки шлепают по крупу легколётной гнедой кобылицы.
- Ха! Тоже мне прелюбодеяние! Ты её за руку поймал? - это уже Махардин.
- Нет, не поймал, - признает помрачневший Алиамед, теряясь в облаке дорожной пыли. И снова появляется.
- Раз не поймал - значит всё, - беззлобный Махардин.
- Что всё? Пусть ебётся с кем хочет? - собачится брат прелюбодейки-сестры. - Достаточно того, что в голову пришла такая догадка! Если пришла, значит что-то в ней есть, - Алиамед направляет палец к небесам, к Аллаху.
- Ты о чём-то умалчиваешь, - качает головой Махардин.
Дервиш приближался не спеша. Спешить ему незачем. Конный отряд, во главе которого Алиамед из Зегресов и Махардин из Гомелов, приближался к нему куда быстрее, чем он к ним. Дойдя до жалкого подобия оазиса, дервиш сел у дороги, в тени потороченного ветром дерева. Встреча, к счастью, неизбежна - вон он, лиловый плащ Махардина, вон гнедая кобылица Алиамеда Зегреса, пока можно помечтать. Гвискар не любит суетиться.
- Да что тебе её девство? А не положить ли тебе, друг мой, на него? - кашлянул, а на самом деле усмехнулся, дородный Махардин. - Ты ж ей не жених?
Алиамед нарочно медлит с ответом. После паузы - даже вымученной - он прозвучит эффектнее.
- Не жених. Это правда. Но я ревную как брат! Если бы я знал наверняка - была она с этим низким псом или нет - тогда бы я знал, положить мне или нет. Свидетелей тоже нет, спросить не у кого, разве у самих прелюбодеев.
- Они тебе такого понарасскажут, - прыснул в усы Махардин и поправил свой широкий атласный кушак, изумрудно-зеленый.
Дервиш лег на землю. Её июльское убранство напоминало лысеющую макушку. Даже если лежать, две дюжины и ещё двое мусульманских рыцарей видны отлично. Минуту назад Гвискар достал из переметной сумы внушительную книгу и подложил её под голову. Он дервиш. Книгочей и пророк, рожденный сказку делать былью. Выкроив душевное движение среди всего этого маскарада, он вспомнил Гибор. Гвискар тосковал за ней, как умеют только дети.
- Пускай так, - миролюбиво басил Махардин (ему было жаль блудницу - она ему нравилась, хотя и факультативно). - Но если бы ты знал правду, ты бы всё равно сделал вид, что не знаешь! Вот, например, что ты заладил "низкий пес, низкий пес"? Ты даже не знаешь имени того, с кем она ебётся. А если знаешь, но мне не говоришь, значит ты уже на эту историю положил. А раз ты на неё уже положил, то незачем хорохориться, - Махардин упивался сочными низами своего голоса.
- Ты превратно толкуешь мои чувства к сестре! Будь я уверен, что она слюбилась с этим низким псом, я бы наполнил кровью сестры, кровью низкого пса и родственников низкого пса все фонтаны Альгамбры. Закрывать глаза мне не по нутру.
Махардин уже не слушал. Его откормленное тело стремилось в тень - отдохнуть, перекусить. Подле тех деревьев например. Но вот ведь незадача - они уже отдыхали час тому назад, а дело безотлагательное. Этот Алиамед - у него соломинка в заднице. Скажет, что ему не по нутру отдыхать по десять раз. А что это там за труп в желтом? Э-э, да это дервиш!
- Послушай, Алиамед, есть способ узнать точно, что там было между ней и этим псом.
- Псом? - невпопад откликается Алиамед, погруженный в ретроспективу.
В бархатные складки сумерек вчерашнего сада слепой мордой тычется балкон, на котором он кушает арбуз и отдыхает. Но не ц-ц-ц-чание цикад и не тишина ночи сочатся снизу. Там, среди миртов и лавров, шуршат платья и шепчутся шелка. Он откладывает надкушенную арбузную скибку и слушает.
Внутри Алиамеда тревожно мчат грохочущие поезда. Где-то там в большой спешке творят любовь и дышат - их ровно двое, женский голос, мужской голос. Сестра? Он, правда, не уверен, он летит вниз, на ходу выхватывая кинжал, бегом, бегом - здесь? нет; здесь? здесь! трава смята, но где она не смята в этом саду, здесь с утра до вечера топчутся девушки. Он уже готов признать оши... но в серой зелени вытоптанной клумбы лунно сияет и свидетельствует в пользу обвинения безошибочная жемчужная капля сестриного венца - её выдрал и бросил Виктор. Виктор, это он.
- Мы говорили о низком псе, - напомнил Махардин, тяжеловесный как шутка из поучительной басни. Он разглядывает молодого дервиша. Правильное лицо, кроткий взгляд. Встретить дервиша хорошая примета!
Дервиш приветствует рыцарей издалека. Теперь он сидит, скрестив ноги.
- Да не пес это, а мужик, - не выдерживает Алиамед, ему надоело темнить, что толку? - Его зовут Виктор, он слуга Фатара.
- Фатара?
Махардину неуютно и страшно. Он уже не рад, что в курсе всей этой истории. Слуга Фатара?! Иблис - он всё-таки где-то там, а Фатар - он здесь и ничем не лучше.
- Ну ты и вляпался, друг мой. Убить Виктора ты всё равно не убьешь - побоишься Фатара. Значит, лучше замять для ясности. Между прочим, мы с этого начали.
- Ты меня не знаешь! Что мне Фатар!? Честь сестры дороже!
Алиамед заносчив, но сейчас это не заносчивость, а часть местного комильфо. Он не может сказать: "Ты совершенно прав". Это трусость.
- Тогда дерзай. Хотя я бы на твоём месте вначале узнал доподлинно, ебал Виктор твою сестру или не ебал. Тем более, что есть способ, надоело повторять, - нехотя говорит Махардин.
- И что за способ? - Алиамед спешит выговориться, пока можно. При дервише вести такие беседы не с руки. Святой человек.
- Спросим у дервиша, - шепчет Махардин, натягивая поводья.
- Не надо, - с напряженной ленцой в голосе бросает Алиамед.
Махардин не спорит. Не надо так не надо. Ему всё равно. Если речь идет о Фатаре и о Викторе, слуге Фатара, всё равно втройне.
- День добрый, господень человек, - любезный Махардин приветственно подается вперед, то же самое - Алиамед.
- День недобрый, - говорит дервиш, - поскольку один из вас прелюбодей, а другой - убийца.
Махардин и Алиамед не смотрят друг на друга. Они смотрят на дервиша. Брови Алиамеда - силуэт парящей пустельги, лоб Махардина - русло пересохшей речки. За себя Махардин уверен - он не был с женщиной уже два года, он не прелюбодей. Значит, прелюбодей Алиамед. И точно.
- Ты, - дервиш указывает на Алиамеда, - справил на знамени Пророка кровосмесительное блудодейство. Слезы сестры ещё не просохли на твоём животе. Посему я называю тебя прелюбодеем.
- А ты, - дервиш указывает на Махардина, - убийца, ибо сейчас ты убьешь прелюбодея.
Махардин выразил гипнотическое согласие. Странно, как он раньше не догадался! Так ревновать сестру! А то пудрил тут ему мозги про Виктора, в то время как сам.
- Ну что же ты медлишь, Махардин? - спрашивает Гвискар и Махардину кажется, что он слышит голос дервиша не ушами, а всем телом сразу.
Когда ветер - былинки в степи колышутся, но их не увидать каждую в отдельности. Возможно увидеть лишь общее движение. Требуется совершить много движений, чтобы снести голову. Они совершаются, но их не увидеть - только фонтан крови, голова, вприпрыжку припустившая по мягкой щетине былинок, голова Алиамеда. Это потом начинаешь замечать, как большой палец Махардина несмело пробует острие сабли, как он возвращает тяжесть своего тучного тела седлу, как его влажные губы шепчут что-то сакральное, что-то вроде извинений. Потом он отирает меч о край плаща, кончики его ресниц описывают неполное полукружие, он медленно оборачивается к своим людям. Все они смотрят на него испытующе, а кое-кто с одобрением.
- Слышали? Он был прелюбодеем! - густой бас Махардина.
Конники, которым так и не было позволения спешиться, кивают. Все согласны с тем, что прелюбодеяние должно быть наказано, в особенности кровосмесительное. Прелюбодей должен быть убит. Все слышали, тем более, что обрывки господского разговора долетали, ещё как долетали до их ушей. Дервиш врать не будет. Святой человек. Вон какая у него книжища! Махардин вопросительно смотрит на молодого дервиша. Правильно? Правильно, так и надо, доблестный рыцарь.
- Спасибо тебе, святой человек, - Махардина выдает дрожь в голосе. Он не смотрит на Алиамеда, который был жив, а теперь - не вполне.
- Не за что, - так переводится на человеческий язык кивок, на языке дервиша не значивший ничего.
Гвискар не смотрит на удаляющийся отряд. Он дивится жадности, с которой пересохшая земля впитывает кровь Алиамеда Зегреса.

5

Дверь отворилась и навстречу им вынырнул хозяин. Сутулый, бородатый, немолодой. Мавр. К маврам у Алабеса Зегреса было доверие, причем доверие совершенно особого рода, ибо мавр куда как лучше доброго христианина понимает, что клинок Алабеса наточен, в частности, и на его шею. Христианин понимал это, как правило, слишком поздно. Они вошли и Алабес сел на ковер, его слуга сел рядом. Хозяин засуетился, принес и расставил курительные принадлежности.
Комната полнилась дымом и на удивление плохо проветривалась. Люди были, но были склонны друг друга не замечать, были не в состоянии никого замечать, словом, они были далеко друг от друга. Никто не разговаривал.
Хозяин раскурил Алабесу кальян и растворился, предоставив ему вкушать от опиума и уединения, хотя бы и мнимого. Алабес вдохнул немного сладкого дыма и, задержав дыхание, передал трубку слуге. Господин, сидящий в трех шагах напротив Алабеса, улыбнулся. Алабес мысленно извлек из ножен клинок. Обезглавленный господин продолжал улыбаться, но перестал существовать для Алабеса, заочно проложившего маршрут своему мечу в точности через то место, где голова господина сопрягалась с телом. Затем он выдохнул и струйка дыма, тонкая и острая, словно копье, устремилась в направлении жертвы. Она достигла её и, к немалому изумлению Алабеса, вошла прямиком в распахнутый встречь рот господина аллегорией проглоченного оскорбления. Алабес мог бы краем глаза заметить, как растворился его слуга. Он был поглощен господином, на лице которого читал как на надгробии. Он не мавр, во-первых. Но отсюда, из Испании. Кастилец, если точнее. По воле Аллаха погиб от руки благородного и благочестивого Алабеса в Гранаде, и костям его уже не бывать в Кастилии.
Алабес жадно затянулся и выпустил ещё одну струйку дыма, которая, пританцовывая, легла жемчужным ожерельем на шею Гвискара. Гвискар снял её так, словно это была не невесомая субстанция, а вполне осязаемая вещь. Впрочем, не было никого, кто мог бы особенно этому удивиться. Так и Алабес. Погребальное украшение - носи, дружок, на здоровье. Алабес ядовито осклабился. Повертев ожерелье в руках, Гвискар сунул его за пазуху - так, на память. Затянувшись, он запустил в сторону Алабеса почти такое же, во всяком случае очень похожее колечко - так подделка похожа на оригинал, скипетр на кинжал, кувшин на кувшинку. Подарок Гвискара охомутал алабесову шею. Мавр недоверчиво помацал кольцо рукой. Немного подтянул, чтоб не слишком болталось - у псов пусть болтается и жеребцов. Гвискар подтянул ещё. Алабес попытался ослабить. Гвискар, сочувственно пожимая плечами, подтянул ещё. Алабес начал задыхаться. Гвискар дернул сильнее и душа Алабеса Зегреса отлетела прочь.
Слуга никак не мог бросить тело хозяина, однако и нести на себе шестипудовый труп тоже не представлялось возможным. Расслабленность мыслительных жил помешала ему впасть по этому поводу в истерику. Он взял кальян хозяина и набрал полные лёгкие дыма. Гвискар, приняв это за проявление выдержки и твердости духа, понимающе ему поклонился.

6

Альбин-Амади Зегрес подошел к окну спальни. Но молодого месяца, которым он рассчитывал полюбоваться перед сном, ещё не было. Только густая плесень сумерек над персиковым садом.
Трава укрыта ковром. Хасан заплетает волосы нагой Гибор в косы. От Гибор веет целомудренной отрешенностью и это нравится Хасану. Когда солнце только утонуло за горизонтом, он любил её как странник - быстро, неопрятно. Когда появилась первая звезда, он любил её ещё раз, но уже как Хасан - энергично и нахально. Он будет любить её снова, когда взойдет месяц. И всё равно от Гибор разит девством и холодом. Она как бы инфанта, а он - мужлан. Но это тоже хорошо.
Гибор - сама покорность, разделяет волосы на пряди и, когда косица подходит к концу, подает новую черную змейку Хасану. Её не обманешь. Пока он ещё раз, в третий раз, не оседлает её, не видать ей свободы, не бывать ей дома. Хасан не из Зегресов, он из Гомелов, он будет жить, он - пустое место. Поэтому он может мучить её сколько влезет, плести косы, колоть бородой. Не задаром, конечно. Завтра он шепнет своему другу Али - вот этот уже Зегрес - что нашел классную девочку. Поэтому и в третий раз она готова - беглый взгляд на разморенного Хасана.
Пока всё спокойно. В черном меху дрыхнет инструмент, пока ещё не заточенный. Молодой месяц ещё не показывался - это значит, что у неё есть сколько-то там минут передышки. Времени, чтобы подышать.
- Хасан, мне нужно по-маленькому.
- Ты ж не долго, - напутствует Хасан, взглядом слизывая сладкие капли росы с удаляющихся ягодиц Гибор.
Хасан растекается по остывающей земле, прикрытой запасливо привезенным ковром, и дышит сумерками.
Пока Гибор где-то там писает, он может полежать. Ещё разок - и можно отправляться домой. Он уже скучает за Гранадой, возвышающейся на холме, который не видим, но как бы осязаем в темноте за деревьями.
Любовь в персиковых рощах, объятых ночью, хороша, но плохи, тоскливы, вынужденные паузы между кульминациями, - думает Хасан. Ему хочется в город. Поодаль фыркают кобылы - одна для него, другая для Гибор. "Сладкая девочка", - скажет он завтра своему закадычному приятелю Али Зегресу.
Но Гибор и не думает делать то, для чего, как полагает глупый и пустой Хасан, пошла. Она выходит на окраину сада и зрит сквозь необъятное поле. Она всматривается в черноту далекого города. Алькасар - это огромный мавританский фаллос, населенный доблестными рыцарями, словно семечками огурец. Он таков и днем, и ночью. Но ей неинтересны все семечки. Ей сегодня нужен только Альбин-Амади Зегрес. Его мучит бессонница. Но она не видит его, конечно. Слишком много каменных стен понастроено на пути её всепрожигающего взгляда. Альбин-Амади Зегрес - каков он собой?
Но Гибор пора назад.



Страницы: 1 [ 2 ] 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?

 

ВЫБОР ЧИТАТЕЛЯ

главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

СЛУЧАЙНАЯ КНИГА
Copyright © 2004 - 2018г.
Библиотека "ВсеКниги". При использовании материалов - ссылка обязательна.