read_book
Более 7000 книг и свыше 500 авторов. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

Литература
РАЗДЕЛЫ БИБЛИОТЕКИ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ КНИГ

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ АВТОРОВ

ПАРТНЕРЫ



ПОИСК
Поиск по фамилии автора:

ЭТО ИНТЕРЕСНО

Ðåéòèíã@Mail.ru liveinternet.ru: ïîêàçàíî ÷èñëî ïðîñìîòðîâ è ïîñåòèòåëåé çà 24 ÷àñà ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ
По всем вопросам писать на allbooks2004(собака)gmail.com



Но здесь, в Сарантии, вопросы веры обсуждались повсюду, в портовых кабаках, в публичных домах, в тавернах, на ипподроме, в театрах. Нельзя было купить фибулу, чтобы заколоть плащ, не выслушав мнение продавца о Геладикосе или о литургии во время молитв на заре.
Слишком много было в Империи, а особенно в самом Городе, людей, которые поклонялись богу по-своему, поэтому патриархи и клирики не могли начать преследовать их, но признаки углубляющегося раскола наблюдались повсюду, и во всем ощущалось некое беспокойство.
В Сорийе, лежащей к югу, между пустыней и морем, где раньше жили джадиты у границы с бассанидами, в землях киндатов и молчаливых, сумрачных кочевых племен Аммуза, и дальше в пустынях, где различные племена исповедовали различную веру в Джада, часто необъяснимую, гробницы Геладикоса были таким же обычным явлением, как святилища или часовни самого бога. Мужество сына, готовность к самопожертвованию превозносились клириками и вождями пустыни на пограничных землях как добродетели. А Родиас на далеком западе был давно уже разграблен, поэтому какое духовное руководство может предложить теперь его верховный патриарх?
Скортий из Сорийи, самый молодой из возничих, какие только выступали за сарантийских Зеленых, хотел лишь заниматься своим делом и не думать ни о чем, кроме скорости и жеребцов. Он молился Геладикосу в его золотой колеснице в глубине души, поскольку был сдержанным, малообщительным юношей, наполовину сыном пустыни. Еще в детстве он решил для себя, что возничий не может не почитать Возничего. Действительно, втайне считал он, хотя и не слишком разбирался в подобных вопросах, те его соперники, которые следовали указаниям патриархов и отказывались от сына божьего, лишали себя возможной помощи могучего покровителя, когда выезжали из-под арок на опасный, проверяющий их на прочность песок ипподрома на глазах у восьмидесяти тысяч вопящих граждан.
Это их проблема, а не его.
Ему девятнадцать лет, он правит первой колесницей Зеленых на самом большом в мире ипподроме, и ему представился случай стать первым после Ормеза из Эспераньи, который одержит сто побед еще до достижения Двадцатилетнего возраста в конце лета.
Но император умер. Гонок не будет ни сегодня, ни еще бог знает сколько дней, пока не завершатся траурные обряды. Сегодня утром на ипподроме собралось двадцать тысяч зрителей, или даже больше. Они заполнили беговые дорожки, тревожно перешептываясь между собой, или слушали священников в желтых одеяниях, а не следили за процессией выехавших колесниц. Он потерял полдня гонок на прошлой неделе из-за поврежденного плеча, а теперь пропал еще один день и следующая неделя? И неделя после?
Скортий понимал, что ему не следует так много думать о своих делах в такое время. Священники - и геладикийцы и ортодоксы - все осудили бы его за это. По некоторым вопросам среди клириков царит единодушие.
Он видел мужчин, плачущих на трибунах и на дорожках. Другие слишком бурно жестикулировали и слишком громко разговаривали, в их глазах стоял страх. Скортий уже видел такой страх на лицах возничих во время гонок. Он не знал, ощущал ли сам когда-нибудь подобный страх, разве что когда армия бассанидов пришла через пески к их городу, и он, стоя на городской стене, поднял взгляд и увидел лицо отца. В тот раз они сдались, потеряли город, свои дома, а через четыре года по договору снова вернули их назад, после побед на северной границе. Завоеванные города все время переходили из рук в руки.
Он понимал, что сейчас Империи грозит опасность. Коням нужна твердая рука, и Империи тоже. Его проблема в том, что он вырос там, где слишком часто видел восточные армии Ширвана, Царя Царей, и он не испытывал и доли той тревоги, которую чувствовали окружающие его люди. Его жизнь была слишком насыщенной, полной волнений, чтобы он сегодня пал духом. Ему девятнадцать, и он возничий. В Сарантии. Кони стали его жизнью, как он когда-то мечтал. Эти дела большого мира... Пусть с ними разбираются другие. Кто-нибудь станет императором. Очень скоро, если на то будет воля божья, кто-нибудь будет сидеть в катизме - императорской ложе - в середине западной трибуны ипподрома и бросит белый носовой платок, подавая сигнал к началу процессии, и колесницы пройдут парадом, а затем начнутся гонки. "Для возничего не имеет большого значения, - подумал Скортий из Сорийи, кто будет тем человеком с платком".
В Городе Скортий прожил меньше полугода. Его завербовал факционарий Зеленых на небольшом ипподроме в Сарнике, где он правил загнанными конями в слабой команде Красных и выигрывал скачки. Ему пришлось многому научиться. Он действительно научился, и очень быстро.
Скортий прислонился к арке в тени и наблюдал за толпой. Он стоял на возвышении, которое вело вдоль беговой дорожки назад, к внутренним помещениям и стойлам, а также к крохотным жилым каморкам для служащих ипподрома под трибунами. Запертая дверь из туннеля вела вниз, к цистернам в пещере, где хранилась большая часть запасов воды для Города. В свободные дни молодые наездники и конюхи иногда устраивали гонки на лодках среди тысяч колонн, на обширной водной глади, где в полумраке разносилось эхо.
Скортий подумал, не следует ли ему выйти наружу и вернуться через поле к конюшням Зеленых, чтобы проверить, как там его лучшая упряжка, и пускай священники поют свои молитвы, а самые возбужденные из граждан выкрикивают имена кандидатов в императоры даже во время богослужений.
Одно-два имени среди громких возгласов показались ему смутно знакомыми. Он еще не знал всех имен военных командиров и аристократов, не говоря уже об ошеломляющем количестве придворных. Да и кто в состоянии их запомнить да еще выделить действительно важных лиц? Скортий потер разбитое плечо, взглянул наверх. Никаких облаков, дождевые тучи ушли на восток. День будет очень жарким. На беговой дорожке жара ему на пользу. Он родом из Сорийи, дочерна обожжен солнцем бога, он может справиться с палящим летним зноем лучше многих других. Этот день был бы для него Удачным, это точно. Теперь все кончено. Император умер.
Он подозревал, что не только слова и имена полетят над ипподромом еще до окончания этого утра. Толпы такого сорта редко долго остаются спокойными, а обстоятельства сегодняшнего дня заставили Синих и Зеленых сойтись слишком близко. Это опасно. С нарастанием жары разгораются и страсти. Стычка на ипподроме в Сарнике перед самым его отъездом закончилась сожжением половины квартала киндатов, когда толпа высыпала на улицы.
Однако сегодня здесь стояли Бдительные, вооруженные и настороженные, и толпа на стадионе была скорее испуганной, чем сердитой. Возможно, он ошибается насчет насилия. Скортий первым готов признать, что хорошо разбирается только в лошадях. Это сказала ему одна женщина не далее как позапрошлой ночью, но голос у нее был томным, как у кошки. Собственно говоря, он обнаружил, что тот же ласковый тон, какой годится для усмирения пугливых коней, иногда годится и для женщин, которые обычно ждали его после дневных гонок или посылали за ним служанок.
Имейте в виду, так бывало не всегда. В разгар ночи с той напоминающей кошку женщиной у него возникло странное ощущение, что она предпочла бы, чтобы с ней он обращался так же, как со своей квадригой, когда изо всех сил стегал кнутом коней в последнем, стремительном рывке к финишной линии. Эта мысль внушала тревогу. Он не стал поступать так, разумеется. Женщин трудно понять, как оказалось, но надо признаться, стоит постараться понять.
Правда, кони гораздо больше этого достойны. С ними никто не может сравниться.
- Плечо заживает?
Скортий быстро оглянулся, едва успев скрыть удивление. Этого вежливого вопроса он совсем не ожидал от того поджарого, хорошо сложенного человека, который сейчас подошел и встал рядом с ним в арочном проеме, словно старый приятель.
- Почти зажило, - коротко ответил он Асторгу из команды Синих, самому выдающемуся возничему на сегодняшний день, человеку, для борьбы с которым его привезли на север из Сарники. Скортий чувствовал себя неловким, неуклюжим рядом со старшим по возрасту соперником. Он представления не имел, как вести себя в подобных моментах. У Асторга была не одна, а целых две статуи среди прочих на спине ипподрома* [Спина (spina) - длинная стена, идущая по центру большой оси ипподрома.], и одна из них - бронзовая. По слухам, он обедал в Аттенинском дворце уже несколько раз. Обитатели Императорского квартала интересовались его мнением по разным проблемам жизни в Городе.
Асторг рассмеялся, его лицо выражало легкую насмешку.
- Я ничего против тебя не замышляю, парень. Никаких ядов, табличек с проклятиями или разбойников в темноте у дверей какой-нибудь дамы.
Скортий покраснел.
- Я знаю, - пробормотал он.
Асторг прибавил, не отрывая взгляда от переполненных трибун и дорожек:
- Соперничество полезно нам всем. Заставляет людей говорить о гонках. Даже когда они сюда не приходят. Заставляет их делать ставки. - Он прислонился к одной из колонн, поддерживающих арку. - Заставляет их добиваться разрешения чаще устраивать соревнования. Они подают прошение императорам. Императоры хотят, чтобы граждане были довольны. Они вносят в календарь добавочные дни соревнований. Это означает больше денег для всех нас, парень. Ты мне поможешь уйти на покой гораздо раньше. - Он повернулся к Скортию и улыбнулся. Количество шрамов на его лице вызывало изумление.
- Ты хочешь уйти на покой? - спросил пораженный Скортий.
- Хочу, - мягко ответил Асторг, - мне тридцать девять лет. Да, я хочу уйти.
- Тебя не отпустят. Болельщики Синих потребуют, чтобы ты вернулся.
- И я вернусь. Один раз. Два раза. За определенную плату. А потом дам своим старым костям заслуженную награду и оставлю переломы, шрамы и опасные падения тебе или даже более молодым парням. Ты себе можешь представить, сколько ребят погибло на беговой дорожке у меня на глазах с тех пор, как я начал участвовать в гонках?
Скортий сам повидал достаточно смертей за свою короткую карьеру и мог не отвечать на этот вопрос. За какой бы цвет они ни выступали, разъяренные болельщики другой факции желали им смерти, увечий, переломов. Люди приходили на ипподромы, чтобы увидеть кровь и услышать вопли, а не только восхищаться скоростью. Убийственные проклятия на вощеных дощечках бросали на могилы, в колодцы, в цистерны, закапывали на перекрестках дорог, забрасывали в море при лунном свете со стен Города. Алхимики и хироманты, и настоящие и шарлатаны, за плату посылали смертоносные заклинания против названных им возничих и лошадей. На ипподромах Империи возничие вели гонку со Смертью, а не только друг с другом. Геладикос, сын Джада, погиб в своей колеснице, а они - его последователи. Или некоторые из них.
Двое возничих несколько мгновений стояли молча, наблюдая за бурлящей толпой из тени под аркой. Если бы болельщики их заметили, их бы тут же окружила толпа, Скортий это понимал.
Но их не заметили. Помолчав, Асторг очень мягко произнес:
- Тот человек. Вон в той группе людей. Все Синие. А он - нет. Он не из Синих. Я его знаю. Интересно, что он там делает?
Скортий, почти без интереса, посмотрел туда и успел увидеть, как упомянутый человек поднес сложенные руки ко рту и крикнул звучным, далеко разнесшимся голосом патриция:
- Далейна на Золотой Трон! Синие за Флавия Далейна!
- Вот это да! - произнес Асторг, первый возничий Синих, почти про себя. - И здесь тоже? Какой же он умный негодяй!
Скортий понятия не имел, о чем говорит его старший товарищ.
Только много позже, вспоминая об этом, сопоставляя события, он понял.

* * *

Сапожник Фотий уже какое-то время рассматривал этого крепкого гладковыбритого мужчину в идеально отглаженной синей тунике.
Стоя в группе, где вопреки обычаю смешались болельщики и горожане, принадлежность которых к какой-либо факции трудно было определить, Фотий вытирал лоб рукой и пытался не обращать внимания на пот, струйками текущий по спине. Его одежда пропиталась им и запылилась. Зеленая туника стоящего рядом Паппиона тоже. Лысеющую голову стеклодува прикрывала шапка, которая когда-то, возможно, и была красивой, но теперь скукожилась и стала предметом всеобщих насмешек. Уже стало невыносимо жарко. С восходом солнца ветер стих.
Этот крупный, слишком элегантный человек вызывал у него беспокойство. Он уверенно стоял в группе болельщиков Синих, где было много лидеров - тех, кто руководил скандированием во время начала процессий и после одержанной победы. Но Фотий никогда его прежде не видел, ни на трибунах Синих, ни на одном из пиршеств, ни во время церемоний.
Он неожиданно толкнул локтем Паппиона.
- Ты его знаешь? - Он махнул рукой в сторону того человека. Паппион, пощипывая верхнюю губу, прищурился от яркого света. И внезапно кивнул:
- Один из наших. Или был им в прошлом году. Фотия охватило чувство торжества. Он собрался было подойти к группе Синих, когда тот человек, за которым он наблюдал, поднес руки ко рту и громко выкрикнул имя Флавия Далейна, предлагая в императоры этого очень хорошо известного аристократа.
В этом не было ничего особенного. Но когда через мгновение такой же крик раздался в разных частях ипподрома - от имени Зеленых, снова Синих и даже от имени более малочисленных Красных и Белых, а затем от имени одной гильдии ремесленников, потом еще одной и еще одной, сапожник Фотий громко рассмеялся.
- Во имя Святого Джада! - с горечью воскликнул Паппион. - Он считает нас всех глупцами?
Факции были знакомы с методом "спонтанных одобрений". У них имелись специально отобранные и обученные люди, которые должны были начинать и поддерживать выкрики в критические моменты дня гонок. Часть удовольствия принадлежать к факции состояла в том, чтобы слышать, как над ипподромом несется клич "Слава Синим!" или "Победоносный Асторг будет побеждать вечно!". Этот мощный клич был точно рассчитан по времени и разносился по северным трибунам, по их закругленному концу и вдоль другой стороны трибун, пока возничий-победитель совершал свой круг почета мимо молчаливых, унылых болельщиков Зеленых.
- Наверное, считает, - обиженно сказал стоящий рядом с Фотием человек, - что могут знать о ком-нибудь из нас Далейны?
- Это почтенное семейство! - вмешался кто-то, еще.
Фотий оставил их спорить. Он пересек площадку и подошел к группе Синих. Ему было жарко, и он злился. Он хлопнул чужака по плечу. Вблизи он почувствовал запах, идущий от этого человека. Духи? На ипподроме?
- Во имя Джада, кто ты такой? - требовательно спросил он. - Ты не из Синих, как ты смеешь говорить от нашего имени?
Человек обернулся. Он был полным, но не толстым. У него были странные, светло-зеленые глаза, которые сейчас рассматривали Фотия так, словно он был насекомым, заползшим во флягу с вином. Фотий удивился, несмотря на беспорядочно скачущие в голове мысли, как может туника оставаться такой свежей и чистой здесь, в это утро.
Другие услышали его вопрос. Они смотрели на Фотия и на чужака, который с презрением произнес четким, резким голосом:
- Смею предположить, что ты - уполномоченный летописец Синих в Сарантии? Ха! Ты, наверное, и читать-то не умеешь.
- Он, может, и не умеет, - сказал Паппион, решительно подходя к ним, но ты прошлой осенью носил тунику Зеленых на нашем пиру в честь закрытия сезона. Я тебя помню. Ты даже произносил тост. Ты был пьян!
Очевидно, самозванец отнес Паппиона к тому же классу ползающих насекомых, что и Фотия. Он сморщил нос.
- А что, какие-нибудь новые правила запрещают человеку менять свои пристрастия? И мне не позволено наслаждаться триумфами могучего Аспорта?
- Кого? - переспросил Фотий.
- Асторга, - быстро произнес чужак. - Асторга из факции Синих.
- Убирайся отсюда, - сказал Дацилион, который на памяти Фотия всегда был одним из лидеров Синих и который нес знамя на церемонии открытия ипподрома в этом году. - Немедленно убирайся!
- Сначала сними эту синюю тунику! - сердито прохрипел еще чей-то голос. Разговор стал громким. К ним начали поворачиваться головы. По всему ипподрому слишком согласованные голоса подставных лиц продолжали выкрикивать имя Флавия Далейна. Охваченный приливом жаркого гнева, который был сродни радости, Флавий ухватился потной рукой за чистую голубую тунику на груди самозванца.
Аспорт, подумать только!
Он сильно дернул и почувствовал, как туника рвется на плече. Драгоценная брошь, держащая ее, упала на песок. Он рассмеялся и тут же вскрикнул, так как почувствовал удар под коленки. Он пошатнулся и упал в пыль. "Вот так падают возничие", - подумал он.
Он поднял слезящиеся глаза, задохнувшись от боли. Бдительные. Конечно. Подошли трое, вооруженные, безразличные, безжалостные. Они могли убить его так же легко, как ударили по коленям, и так же безнаказанно. Это Сарантий. Здесь простые люди погибают каждый день, чтобы послужить примером остальным. Конец копья был направлен ему в грудь.
- Того, кто ударит еще раз, ждет наконечник копья, а не древко, - сказал держащий оружие человек, его голос глухо звучал из-под шлема. Он был совершенно спокоен. Воины императорской гвардии были обучены лучше всех остальных солдат в Городе.
- Значит, вам хватит работы, - ничуть не испугавшись, заявил Дацилион. - Кажется, спонтанная демонстрация, организованная прославленными Далейнами, не достигла желаемой цели.
Трое Бдительных посмотрели вверх, на трибуны, и тот, кто держал копье, выругался, потеряв хладнокровие. Теперь кулаки замелькали повсюду, драки вспыхивали вокруг тех, кто выкрикивал это явно заказанное имя. Фотий лежал неподвижно, не смея даже потереть ноги, пока наконечник копья не дрогнул и не отодвинулся от него. Зеленоглазый самозванец в порванной голубой тунике куда-то исчез. Фотий представления не имел, куда он делся.
Паппион опустился рядом с ним на колени. Фотий вытер с лица слезы и пот. Теперь его туника и ноги были испачканы пылью той священной земли, по которой скакали колесницы. Он ощутил внезапный прилив дружеских чувств к лысеющему стеклодуву. Паппион, конечно, был из Зеленых, но он, несмотря на это, человек порядочный. И он помог разоблачить обман.
Аспорт из команды Синих! Аспорт? Фотий чуть не задохнулся. Как это похоже на Далейнов, этих высокомерных патрициев, так мало уважать сограждан, чтобы вообразить, будто жалкая пантомима поможет усадить задницу Флавия на Золотой Трон!
Бдительные рядом с ними внезапно выстроились в шеренгу с военной четкостью. Фотий быстро бросил взгляд мимо них. На ипподром въехал всадник и медленно двинулся вдоль спины к его центру.
Потом его увидели и другие. Кто-то выкрикнул его имя, а затем это имя подхватили другие голоса. На этот раз крики возникли действительно спонтанно. Всадник натянул поводья и остановился, и вокруг него тут же выстроилась охрана из Бдительных. Именно их военный строй и их молчание заставили всех посмотреть на них, и постепенно двадцатитысячная толпа замерла.
- Граждане Сарантия, я принес вам весть, - крикнул Валерий, командир Бдительных, хриплым, грубым голосом солдата.
Разумеется, все не могли его слышать, но его слова повторяли в толпе, как происходило всегда. Они неслись по этой огромной площади, вверх по трибунам, через спину с ее обелисками и статуями, через пустую катизму, где во время скачек сидит император, до самых арок, откуда смотрели несколько возничих и служащих ипподрома, укрывшихся от палящего солнца.
Фотий увидел рядом с собой на песке брошь. Он быстро накрыл ее ладонью. Кажется, никто не заметил. Позже он продаст ее и получит достаточно денег, чтобы изменить свою жизнь. Но сейчас он с трудом встал на ноги. Он был весь в пыли, липкий от пота, но решил, что ему следует стоять, когда будет названо имя императора.
Он ошибался насчет того, что сейчас произойдет, но как ему было понять тот танец, который плясали в тот день?

* * *

Много позже оказалось, что расследование, которое проводил императорский квестор под руководством начальника канцелярии, не смогло установить личность Убийц самого известного в то время сарантийского аристократа. Это стало неожиданностью и вызывало беспокойство.
Довольно легко установили, что Флавий Далейн, только недавно вернувшийся в Город, вышел из своего дома наутро после смерти императора Апия в сопровождении двух старших сыновей, племянника и небольшой свиты. Члены семьи подтвердили, что он направлялся в палату Сената, чтобы официально оказать поддержку сенаторам в минуты испытаний и принятия ответственного решения. Предполагали - но в Императорском квартале этого не подтвердили, - что он договорился встретиться там с канцлером, после чего Гезий должен был сопровождать его в Аттенинский дворец, чтобы отдать последний долг усопшему.
Тело Далейна и то, что осталось от его одежды, когда покойника на носилках отнесли в дом, а потом к месту последнего упокоения - в семейный мавзолей, было в таком состоянии, что широко распространившиеся слухи насчет его облачения в то утро не могли получить официального подтверждения.
Одежда вся сгорела, вместе с пурпурной каймой, которая вызвала так много толков, или без нее, а большая часть кожи аристократа обуглилась дочерна или совсем исчезла. То, что осталось от его лица, выглядело ужасно, черты лица под некогда знаменитой серебряной сединой невозможно было различить. Его старший сын и племянник также погибли, как и четыре человека из свиты. Уцелевший сын, как сообщалось, ослеп, и смотреть на него теперь больно и страшно. Ожидали, что он примет монашеский обет и удалится из Города.
Таковы последствия сарантийского огня.
Он был одной из тайн Империи, свирепо охраняемой, ибо это оружие спасало Город - до сих пор - от нападений с моря. Ужас мчался впереди этого расплавленного, жидкого пламени, которое сжигало корабли и людей и горело прямо на поверхности воды.
Никогда в памяти живущих или в военных хрониках не отмечалось случая применения его в стенах города или во время сражений на суше.
Поэтому знающие люди, конечно, заподозрили стратига флота и всех прочих военных командиров, которые имели возможность подкупить морских инженеров, знающих технику подачи жидкого огня по шлангам и метания его по воздуху в наступающих с моря врагов Сарантия.
Постепенно многие соответствующие лица были подвергнуты искусному допросу. Но их смерть, тем не менее, не позволила установить, кто же именно организовал это отвратительное убийство выдающегося патриция. Стратиг флота, человек старой закалки, предпочел покончить жизнь самоубийством, но оставил письмо, в котором заявил о своей непричастности к любым преступлениям. Он писал, что не может пережить того позорного факта, что оружие, доверенное ему, было использовано подобным образом. Его смерть, следовательно, также оказалась бесполезной.
Надежные источники сообщали, что сифонный аппарат находился в руках трех человек. Или пяти. На них были ошейники и одежда в стиле бассанидов, они носили варварские усы и длинные волосы, как самые заядлые болельщики Зеленых. Или Синих. По другим слухам, они были одеты в светло-коричневые туники городской стражи. Говорили, что они бросились бежать по улице на восток. Или на запад. Или через черный ход дома на престижной тенистой улице, где стоит городской дом Далейнов. Уверенно заявляли, что убийцы были киндатами в серебристых одеждах и синих шапочках. Какого-либо явного мотива не усматривалось, но эти поклонники двух лун вполне способны творить зло ради самого зла. Последовавшие за этим несколько спонтанных нападений на квартал киндатов префект счел вполне оправданным средством разрядить напряжение в Городе.
Всем имеющим лицензию на торговлю иностранным купцам в Сарантии посоветовали не покидать отведенные им кварталы Города вплоть до дальнейших распоряжений. Кое-кто из них по безрассудству не последовал этому совету - возможно, им было любопытно проследить за течением событий того дня - и пострадал, что было вполне предсказуемо.
Убийц Флавия Далейна так и не нашли.
В то тяжелое время, когда служба городского префекта по приказу начальника канцелярии вела тщательный подсчет всех погибших, появился доклад о трех телах, вынесенных на берег моря через четыре дня. Их обнаружили солдаты, патрулирующие побережье к востоку от тройных стен Города. Покойники были голыми, их кожа стала серо-белой от морской воды, а морские животные объели их лица и конечности.
Никто не связал эту находку с событиями той ужасной ночи, когда император Апий ушел к богу, а утром за ним последовал почтенный Флавий Далейн. Да и какую связь можно было установить? Рыбаки все время находят трупы в воде, вдоль восточных каменистых пляжей.

* * *

Плавт Бонос, как это свойственно интеллигентному человеку, не обладающему реальной властью, втайне злорадствовал при виде выражения на лице канцлера, когда начальник канцелярии появился в то утро в палате Сената вскоре после прибытия туда Гезия.
Высокий худой евнух сложил ладони вместе и торжественно наклонил голову, словно появление Адраста было для него поддержкой и утешением. Но Бонос следил за его лицом, когда стражники распахнули изукрашенные двери, пострадавшие от утреннего налета толпы.
Гезий ожидал кого-то другого.
Бонос догадывался, кто это мог быть. "Будет интересно, - подумал он, - когда все актеры этой утренней пантомимы соберутся вместе". Адраст явно прибыл по собственному почину. В отсутствие двух самых сильных - и опасных - стратигов, находящихся со своими войсками на расстоянии более двух недель быстрого марша от Сарантия, перед начальником канцелярии открывался прямой и законный доступ к Золотому Трону, если он будет действовать решительно. Его происхождение в числе других "фамилий" было безупречным, никто не мог сравняться с ним по опыту и положению, и он имел обычное количество друзей. И врагов.
Гезий, разумеется, не мог даже помышлять о троне императора для себя самого, но канцлер мог посадить, или попытаться посадить на трон того человека, который обеспечил бы ему дальнейшее пребывание в самом центре власти в Империи. Он был бы далеко не первым евнухом, который организовал передачу власти в нужные руки.
Бонос, слушая череду изворотливых речей своих коллег - вариации на тему горестной утраты и важности предстоящего решения, - подал знак рабу принести ему чашу охлажденного вина. "Интересно, - подумал он, - кто согласится заключить с ним пари".
Очаровательный белокурый мальчик - из Карша на далеком севере, судя по его коже, - принес вино. Бонос улыбнулся ему и лениво смотрел вслед, пока юноша шел назад к ближней стене. Он еще раз перебрал в памяти свои отношения с семейством Далейнов. Никаких конфликтов, насколько он знал. Несколько лет назад он вместе с ними вложил деньги в морскую экспедицию за пряностями в Афганистан, которая принесла прибыль. Это было еще до его назначения в Сенат. Жена сказала ему, что здоровается с супругой Флавия Далейна, когда встречается с ней в банях, которые они обе предпочитают, и что та всегда отвечает ей вежливо и называет по имени. Это хорошо.
Бонос считал, что Гезий сегодня победит. Что его кандидат из патрициев станет императором, а сам евнух сохранит должность канцлера. Объединенные силы канцлера и самого богатого семейства в Городе вполне могли потягаться с честолюбием Адраста, какими бы шелковыми ни были его манеры, и какую бы сложную шпионскую сеть ни сплел начальник канцелярии. Бонос готов был рискнуть приличной суммой денег, если бы нашелся человек, который согласится побиться с ним об заклад.
Позже, посреди хаоса, он испытал чувство облегчения по поводу того, что это пари так и не состоялось. Бонос пил маленькими глотками вино и наблюдал. Он заметил, как Гезий едва заметным движением длинных пальцев попросил у Орадия слова. Он увидел, как распорядитель Сената тут же закивал головой, словно уличная марионетка, в знак согласия. "Его купили", - решил он. У Адраста здесь должны быть свои сторонники. И он, несомненно, скоро тоже произнесет речь. Это будет интересно. Кто сильнее нажмет на этот беспомощный Сенат? Никто пока не пытался подкупить Боноса. Интересно, польщенным или оскорбленным он должен себя чувствовать?
Когда очередной заученный панегирик покойному, трижды возвышенному, великолепному, непревзойденному императору завершился банальной концовкой, Орадий сделал канцлеру почтительный приглашающий жест рукой. Гезий грациозно поклонился и двинулся к белому мраморному кругу в центре мозаичного узорчатого пола.
Однако не успел канцлер начать, как снова раздался стук в дверь. Бонос в ожидании повернулся. "Время выбрано чрезвычайно удачно, - с восхищением отметил он. - Поистине безошибочно. Интересно, как Гезию это удалось".
Но в зал вошел не Флавий Далейн.
Вместо него вбежал возбужденный чиновник из городской префектуры и сообщил Сенату о применении в Городе сарантийского огня и о гибели аристократа.
Вскоре после этого, пока побледневший, на глазах постаревший канцлер сидел на скамье в окружении сенаторов и рабов, предлагающих ему помощь, а начальник канцелярии либо пребывал в ошеломленном изумлении, либо проявил блестящие актерские способности, августейший Сенат Империи во второй раз за этот день услышал за сильно пострадавшими дверьми шум толпы.
На этот раз он был другим. На этот раз выкрикивали только одно имя, и голоса звучали яростно, вызывающе уверенно. Двери с грохотом распахнулись, и жизнь городских улиц ворвалась в зал. Бонос снова увидел цвета разных факций, несчетное количество членов гильдий, лавочников, уличных торговцев, трактирщиков, банщиков, скотников, нищих, проституток, ремесленников, рабов. И солдат. На этот раз с ними были солдаты.
И на устах у всех было одно и то же имя. Народ Сарантия выражал свою волю. Бонос инстинктивно обернулся и успел увидеть, как канцлер внезапно осушил свою чашу вина. Гезий сделал глубокий вдох, чтобы прийти в себя. Он встал без посторонней помощи и снова двинулся к мраморному кругу для ораторов. На его щеки вернулся румянец.
"Святой Джад, - подумал Бонос, и мысли его завертелись, как колесо опрокинутой колесницы, - неужели он соображает так быстро?"
- Благородные члены имперского Сената, - произнес канцлер, повышая свой тонкий, искусно модулированный голос. - Смотрите! К нам пришел Сарантий! Услышим ли мы голос нашего народа?
Народ его услышал и взревел в ответ так, что палата задрожала. Снова и снова повторялось одно и то же имя. Оно эхом отражалось от мрамора и мозаик, драгоценных камней и золота, уносилось ввысь к куполу, где обреченный Геладикос гнал свою колесницу, неся людям огонь. Одно имя. "С одной стороны, абсурдный выбор, но с другой, - подумал Плавт Бонос, - возможно, не такой уж абсурдный". И сам себе удивился. Такая мысль никогда не приходила ему в голову.
Сидящий за спиной канцлера Адраст, воспитанный, вежливый начальник канцелярии, самый могущественный человек в Городе, в Империи, все еще казался ошеломленным, сбитым с толку быстротой происходящих событий. Он не шевельнулся и никак не среагировал. Среагировал Гезий. В конечном счете, это колебание, этот упущенный момент, когда все переменилось, стоил Адрасту его должности. И глаз.
Золотой Трон уже был для него потерян. Возможно, осознание этого и стало причиной того, что он примерз к мраморной скамье, пока толпа ревела и бушевала, словно на ипподроме или в театре, а не в палате Сената. Его мечты развеялись, хитрые, сложные расчеты рухнули, когда мускулистый, беззубый кузнец прямо ему в лицо проорал имя избранника Города.
Возможно, в этот момент неподвижный Адраст слышал совсем другой звук: усыпанные драгоценностями птицы императора пели теперь для другой танцовщицы.

* * *

- Валерия на Золотой Трон!
Этот крик проносился по ипподрому точно так, как ему предсказывали. Он им отказал, решительно покачал головой, развернул коня, чтобы уехать, увидел бегущих к нему стражников - не своих собственных людей - и увидел, как они упали на колени перед его конем, преградив ему путь своими телами.
Потом они тоже стали громко выкрикивать его имя, умоляя, чтобы он принял трон. Он снова отказался, покачал головой и сделал широкий взмах рукой в знак отказа. Но толпа уже бесновалась. Крики, которые начались, когда он принес им известие о смерти Далейна, неслись через огромное пространство, где мчались колесницы и радостно приветствовали их люди. К тому времени там собралось тридцать или сорок тысяч человек, хотя гонки отменили.
Другое соревнование близилось к завершению.
Петр заранее рассказал ему, что произойдет и что ему следует делать, шаг за шагом. Что его сообщение о второй смерти вызовет шок и страх, но не горе, и даже некоторое злорадство после слишком явно подстроенного выдвижения Далейна. Он не спросил у племянника, откуда он знает об этом выдвижении. Некоторых вещей ему знать не надо. Ему и так пришлось много запоминать, чтобы правильно соблюдать последовательность действий в тот день.
Но все развивалось именно так, как говорил Петр, с точностью кавалерийской атаки на открытой местности, и вот он сидит на коне, городская стража преграждает ему путь, а толпа на ипподроме выкрикивает его имя, и оно уносится к яркому божественному солнцу. Его имя, и только его имя. Он отказался дважды, следуя инструкции. Теперь они его умоляли. Он видел, что мужчины рыдают, повторяя его имя. Стоял оглушительный шум, подобный стене, нестерпимо громкий, когда Бдительные - на этот раз его собственные воины - придвинулись ближе, а потом полностью окружили его, лишая возможности скромного, верного, лишенного честолюбия человека уехать оттуда, убежать от народа, изъявившего свою волю в момент большой опасности и нужды.
Он спрыгнул с коня.
Его люди столпились вокруг, заслоняя Валерия от толпы. В ней смешались Синие и Зеленые, объединенные страстным общим желанием, о котором прежде даже не подозревали. И все, собравшиеся под белым, ослепительным солнцем, призывали его прийти к ним. И спасти их.
И поэтому на ипподроме в Сарантии Валерий, командир Бдительных, покорился своей судьбе и нехотя позволил верным гвардейцам накинуть на него мантию с пурпурной каймой, которую Леонт случайно захватил с собой.
- Их это не удивит? - спросил он тогда у Петра.
- К тому времени это уже не будет иметь значения, - ответил ему племянник. - Доверься мне.
И Бдительные расступились, внешнее кольцо воинов медленно раздвинулось, так что стали видны стоящие внутри его. Они держали огромный круглый щит, который подняли на плечи, как в древности делали солдаты, провозглашая кого-то императором. Стоящий на щите Валерий Тракезийский протянул руки к своему народу и смиренно и милостиво поклонился, уступая внезапно возникшему желанию народа Сарантия сделать его своим повелителем, императором, наместником Джада на земле.
- Валерий! Валерий! Валерий!
- Слава императору Валерию!
- Золотого Валерия на Золотой Трон!
Его волосы действительно были когда-то золотистыми, давным-давно, когда он покинул поля Тракезии вместе с двумя другими мальчиками, бедный, как каменистая почва, но сильный для своих лет. Он был готов работать, сражаться, идти босиком по холодной, мокрой осенней земле, подгоняемый в спину несущим зиму северным ветром, до самого военного лагеря сарантийцев, чтобы предложить свои услуги в качестве солдата далекому императору из невообразимого Города. Это было очень, очень давно.

* * *

- Петр, останься поужинать со мной.
Ночь. Морской бриз с запада, несущий прохладу в комнату через открытые окна высоко над внутренним двором. Звук падающей воды, издаваемый фонтанами, а издалека доносится шелест ветра в листве деревьев императорского сада.
Два человека стояли в одной из комнат Траверситового дворца. Один был императором, второй сделал его императором. В большем по размерам и более официальном Атеннинском дворце, по ту сторону сада, совсем недалеко, в Порфировом зале лежал в торжественном облачении Апий с монетами на глазах, сжимая в руках солнечный диск - плату и подорожную для дальнейшего путешествия.
- Не могу, дядя. Мне надо выполнить кое-какие обещания.
- Сегодня ночью? Где?
- В факциях. Сегодня Синие оказали нам большую услугу.



Страницы: 1 [ 2 ] 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?

 

ВЫБОР ЧИТАТЕЛЯ

главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

СЛУЧАЙНАЯ КНИГА
Copyright © 2004 - 2020г.
Библиотека "ВсеКниги". При использовании материалов - ссылка обязательна.