read_book
Более 7000 книг и свыше 500 авторов. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

Литература
РАЗДЕЛЫ БИБЛИОТЕКИ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ КНИГ

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ АВТОРОВ

ПАРТНЕРЫ



ПОИСК
Поиск по фамилии автора:

ЭТО ИНТЕРЕСНО

Ðåéòèíã@Mail.ru liveinternet.ru: ïîêàçàíî ÷èñëî ïðîñìîòðîâ è ïîñåòèòåëåé çà 24 ÷àñà ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ
По всем вопросам писать на allbooks2004(собака)gmail.com



эгоизм иссушил эти сердца, обрекшие себя долгу и замкнувшиеся в обрядности.
Чуть ли не все вечера проходили в молчании, за картами. Обе девочки, словно
объявленные вне закона этим синедрионом, поддерживавшим материнскую
строгость, ловили себя на чувстве ненависти ко всем этим удручающим фигурам
с впалыми глазами, с нахмуренными лбами. На темном фоне такой жизни резко
выделялось только одно лицо - учитель музыки. Духовники решили, что музыка -
искусство христианское, возникшее в католической церкви и ею взлелеянное.
Поэтому девочкам позволено было учиться музыке. Девица в очках,
преподававшая пение и игру на фортепиано в соседнем монастыре, замучила их
упражнениями. Но когда старшей дочери исполнилось десять лет, граф де
Гранвиль настоял на приглашении учителя Идя на эту необходимую уступку,
графиня сделала вид, будто подчиняется мужней воле: святошам свойственно
ставить себе в заслугу исполнение долга. Учитель был немец-католик, один из
тех рождающихся стариками мужчин, которые всегда, вплоть до восьмидесяти
лет, кажутся пятидесятилетними Нечто детское и наивное сохранилось в чертах
его худого и морщинистого смуглого лица. Голубизна невинности оживляла
глаза, а на губах всегда была веселая молодая улыбка. Седые волосы,
естественно лежавшие, как на изображениях Христа, придавали какую-то
торжественность его экстатическому виду, но такое впечатление было
обманчиво: старик способен был наглупить с самой примерной невозмутимостью.
Одежда для него была всего лишь необходимой оболочкою, он не обращал на нее
никакого внимания, ибо взор его всегда витал в небесах и не мог снисходить к
материальным интересам. Недаром этот безвестный великий артист принадлежал к
забавному классу рассеянных людей, которые отдают ближнему время и душу,
забывая свои перчатки на всех столах и свои зонтики подле всех дверей. Руки
у него были из числа тех, что остаются грязными после мытья. Словом, его
старое тело, плохо утвержденное на старых кривых ногах и показывавшее, в
какой мере человек способен сделать его придатком души, относилось к
категории тех странных творений природы, которые хорошо описал немец Гофман,
поэт того, что кажется невероятным, но тем не менее существует. Таков был
Шмуке, бывший капельмейстер маркграфа Ансбахского, ученый, подвергшийся
экзамену в синклите святош и спрошенный ими, блюдет ли он посты. Учителю
хотелось ответить: "Поглядите на меня", - но можно ли было шутить с
набожными женщинами и священниками-янсенистами? Этот апокрифический старец
занял такое место в жизни обеих Марий, они так полюбили этого простодушного
человека и большого артиста, довольствовавшегося пониманием искусства, что
каждая из них, выйдя замуж, закрепила за ним пожизненную пенсию в триста
франков; этой суммы хватало ему на квартиру, пиво, табак и одежду. Шестьсот
франков пенсии и уроки превратили жизнь его в рай. В своей бедности и своих
мечтах Шмуке имел мужество признаться только этим двум очаровательным
девушкам, двум сердцам, расцветшим под снегом материнской строгости и льдом
благочестия. Это обстоятельство характеризует всего Шмуке и все детство
обеих Марий. Какой аббат или какая набожная старуха открыли этого
заблудившегося в Париже немца, так и осталось неизвестным. Едва лишь матери
почтенных семейств узнали, что графиня де Гранвиль нашла для дочерей учителя
музыки, они все заинтересовались его именем и адресом. Шмуке приглашен был
давать уроки в тридцати домах квартала Марэ. Поздний успех его сказался в
том, что он приобрел башмаки с пряжками из бронзированной стали и волосяными
стельками и чаще стал менять белье. В нем проснулась простодушная веселость,
которую слишком долго подавляла благородная и пристойная нищета. Он стал
отпускать остроты вроде такой, например: "Суддарини, кошки скушаль са ночь
всю слякоть в Париже". Это значило, что грязные накануне улицы просохли
ночью от мороза. Но произносил он эту фразу на уморительном
германо-галльском наречии. И, с удовольствием преподнося этим двум ангелам
такую своего рода незабудку, Vergissmeinnicht, выбранную среди цветов его
остроумия, он обезоруживал их насмешливость лукаво-глубокомысленным
выражением лица. Он так был счастлив, когда вызывал улыбку на устах своих
учениц, тяжесть жизни которых постиг, что готов был нарочно сделаться
смешным, не будь он смешон по природе; но душа его способна была возвратить
свежесть самым избитым шуткам, - согласно удачному выражению покойного
Сен-Мартена, он мог бы позолотить даже грязь своею небесной улыбкою. Следуя
одному из благороднейших правил религиозного воспитания, обе Марии
почтительно провожали учителя до дверей своих покоев Там бедняжки говорили
ему несколько ласковых слов, радуясь возможности осчастливить этого
человека: дать волю своей женской сердечности они могли только с ним! Таким
образом, до замужества музыка сделалась для них второю жизнью; так, говорят,
русский крестьянин принимает свои сны за действительность, а жизнь - за
дурной сон. Стремясь найти защиту от мелочей, грозивших поглотить их, от
притупляющих идей аскетизма, они ринулись в трудности музыкального искусства
с риском сломать себе шею. Мелодия, Гармония, Композиция, три дочери неба,
хором которых руководил этот опьяненный музыкой старый католический фавн,
вознаградили их за труды и скрасили их жизнь своими воздушными плясками:
Моцарт, Бетховен, Глюк, Паэзиелло, Чимароза, Гайди и таланты менее крупные
развили в них множество чувств, не выходивших за непорочную ограду их
окутанных пеленою душ, но проникших в мир творчества и там упоенно паривших.
Сыграв несколько музыкальных пьес и достигнув совершенства в их исполнении,
сестры сжимали друг другу руки и обнимались в пылу восторга. Старый учитель
называл их своими святыми Цецилиями.
Только на семнадцатом году жизни обе Марии стали выезжать на балы в
избранные дома и не чаще четырех раз в год. Отпуская их танцевать, мать
читала им наставления, как держать себя с кавалерами, на вопросы которых они
вправе были отвечать только "да" и "нет". Взгляд графини не отрывался от
дочерей и, казалось, угадывал слова по движениям губ. Бедные девочки были в
безупречно скромных бальных туалетах, в кисейных платьях с воротом до самого
подбородка, с множеством чрезвычайно густых рюшей и с длинными рукавами.
Стесняя их грацию, скрывая их красоту, этот туалет придавал им отдаленное
сходство с мумиями; и все же из этих матерчатых футляров глядели два
чарующе-печальных личика. Они терзались, чувствуя себя предметом умиленной
жалости. Где та женщина, - как бы ни была она безгрешна, - которая бы не
хотела возбуждать зависть? Ни одна опасная, нездоровая или всего лишь
сомнительная мысль не грязнила белого вещества их мозга; сердца у них были
чисты, руки - ужасающе красны, здоровье било через край. Ева, выходя из рук
творца, была не более невинна, чем эти две девушки, когда они вышли из
материнского дома и отправились в мэрию и в церковь, получив простое, но
страшное напутствие: во всем подчиняться мужу, рядом с которым им предстояло
спать или бодрствовать по ночам. По их представлениям, в чужом доме, куда их
увозили, не могло быть тоскливее, чем в материнском монастыре.
Отчего же отец этих девушек, граф де Гранвиль, большой человек, ученый
и неподкупный судья, правда, слишком увлеченный политикой, не защитил двух
юных своих дочерей от губительного деспотизма матери? Увы, в силу полюбовной
сделки, заключенной после десяти лет брака, супруги жили раздельно в своем
собственном доме. Отец взял на себя воспитание сыновей, предоставив жене
воспитывать дочек. Он считал, что для женщин такая система гнета гораздо
менее опасна, чем для мужчин Обе Марии, и без того обреченные тирании любви
или брака, меньше теряли, чем мальчики, умственный рост которых нельзя было
стеснять, ибо способности их могли бы понести тяжелый урон под давлением
религиозных идей, проводимых последовательно и неумолимо. Из четырех жертв
две спасены были графом. Графиня считала, что оба ее сына - первого из них
граф собирался сделать судьею, а второго прокурором - воспитаны чрезвычайно
дурно, к не допускала какой-либо близости между ними и сестрами. Общение
этих бедных детей друг с другом строго регулировалось. К тому же, когда
сыновья бывали свободны от занятий, граф заботился о том, чтобы они не
засиживались дома. Мальчики приходили домой завтракать с матерью и сестрами,
затем отец находил для них какие-нибудь развлечения в городе: рестораны,
театры, музеи, летом - загородные поездки. За исключением торжественных дней
- именин матери или отца, Нового года, выдачи наград, - когда мальчики
оставались ночевать в родительском доме, чувствуя себя весьма стесненно, не
решаясь поцеловаться с сестрами, за которыми следила графиня, не оставлявшая
их наедине с братьями ни на миг, бедные девочки так редко их видели, что
между ними не могло быть никакой близости. В такие дни только и слышалось:
"Где Мари-Анжелика?", "Что делает Мари-Эжени?", "Где мои дети?" Когда речь
заходила об ее сыновьях, графиня возводила к небу свои холодные и тусклые
глаза, словно молила бога простить ее за то, что она не уберегла их от
нечестия. Ее восклицания, ее умолчания на их счет равнозначны были самым
плачевным воплям Иеремии и вводили в заблуждение сестер, смотревших на своих
братьев как на людей развращенных и безвозвратно погибших. Когда сыновьям
исполнилось восемнадцать лет, граф отвел им комнаты на своей половине и
заставил их изучать юриспруденцию под присмотром одного адвоката, своего
секретаря, поручив ему посвятить их в тайны предстоявшей им карьеры. В итоге
обеим Мариям только в отвлеченной форме знакома была братская любовь. Когда
сестры венчались, один из братьев был товарищем прокурора в отдаленном
судебном округе, другой начинал службу в провинции, и оба раза их задержали
серьезные дела. Во многих семьях, с виду дружных, согласных, жизнь протекает
так: братья находятся далеко, поглощены интересами состояния, карьеры,
службы; сестры вовлечены в круг интересов мужниной родни. Все члены
семейства живут, таким образом, врозь, забывая друг о Друге, будучи
соединены только слабыми узами воспоминаний, пока их не созовет фамильная
гордость, не соберут вместе какие-нибудь материальные интересы, - иногда для
того, чтобы разлучить духовно после разлуки, вызванной внешними
обстоятельствами. Редким исключением является семья, члены которой живут
вместе в душевной близости. Современный закон, дробя семью на семьи, породил
ужаснейшее из всех зол - индивидуализм.
Среди глубокого уединения, в котором протекала юность сестер, Анжелика
и Эжени редко видели отца, а если он и появлялся в обширных апартаментах
нижнего этажа, где жила его супруга, то неизменно с грустным видом. Важное и
торжественное выражение лица, с каким он восседал в судейском кресле, не
покидало его и дома. На двенадцатом году жизни, когда девочки вышли из
возраста игрушек и кукол, начали рассуждать и уже не смеялись больше над
старым Шмуке, - они угадали тайные заботы, бороздившие морщинами лоб графа,
разглядели под строгою маскою признаки доброй души и прекрасного характера,



Страницы: 1 [ 2 ] 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?

 

ВЫБОР ЧИТАТЕЛЯ

главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

СЛУЧАЙНАЯ КНИГА
Copyright © 2004 - 2022г.
Библиотека "ВсеКниги". При использовании материалов - ссылка обязательна.