read_book
Более 7000 книг и свыше 500 авторов. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

Литература
РАЗДЕЛЫ БИБЛИОТЕКИ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ КНИГ

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ АВТОРОВ

ПАРТНЕРЫ



ПОИСК
Поиск по фамилии автора:

ЭТО ИНТЕРЕСНО

Ðåéòèíã@Mail.ru liveinternet.ru: ïîêàçàíî ÷èñëî ïðîñìîòðîâ è ïîñåòèòåëåé çà 24 ÷àñà ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ
По всем вопросам писать на allbooks2004(собака)gmail.com



восклицательный знак ставить? Надо посоветовать родителям прочесть стих
Константина Симонова о современной женщине и попросить их не забывать, что
Бог велел всех прощать и прежде всего заблудшую женщину. Он расскажет
родителям про то, как в окопах стираются грани между добром и злом. Зло
делается большое-большое -- аж до горизонта, добра же совсем-совсем
маленько, зеленая поляночка среди выжженного леса -- но, чтобы ожил лес,
полянку ту надо беречь, ой, как беречь -- с нее начнется возрождение всей
тайги. Карнилаев умиленно всхлипнул, перешагивая через спящих, вышагнул
из-под навеса, долго протирая очки, незряче уставившись за речку Черевинку.
-- О, русская земля, ты уже за холмами, -- водрузив очки и разглядев
дальний, дни и ночи не гаснущий пожар, сказал он.
-- Эй ты, поэт, хворостину принеси, -- шумнул на него Шорохов,
выползший из тьмы менять телефониста.
-- Нету. Все сожгли.
-- Наломай.

Часовой в отдалении отчетливо сказал:
-- Стой! Кто идет?
Оказалось, из батальона Щуся командир роты Яшкин и его сопровождающий
боец медленно спускаются к речке, ищут фельдшерицу Нельку. Часовой объяснил
им, как идти дальше.
-- Тут совсем недалеко, -- заключил он. -- Не отпускайтесь от ручья.
Взяв автомат наизготовку, -- самый глухой час прошел -- бойся всякого
куста, часовой помог Карнилаеву наломать чащи -- возле блиндажа все уже было
выломано и сожжено.
Шорохов ворчал -- чаща сырая, матюгнул еще раз -- для порядка очкарика
Карнилаева. Тот был к ругани привычен. На грязном, заплеванном полу, за
печкой, натянув воротник шинели на ухо, успокоился очкарик. Переправлялся он
позже -- берегут ценный кадр, усмехнулся Шорохов, -- в шинели потеплее все
же, чем в телогрейке до пупа. Печка не разгоралась. Еще раз обматерившийся
Шорохов произвел проверку -- "Попробуй усни, падла!" -- сказал заречному
телефонисту и, прислонившись спиной к никого и ничего не греющей земляной
стене, отдался отлаженно-чуткой дреме связиста, привыкшего полуспать,
полузамерзать, полубдеть, полуслышать, полужить. "Может, пороху натрясти из
патронов и все же зажечь хворост, -- вяло размышлял Шорохов, -- да побудишь
всех шумом. Ну его! Бывало и студенее!"
Шорохов чувствовал себя на войне хорошо, ему все время казалось, что
вышел он на дело и то лихое рисковое дело затянулось. Не отечественная
тюрьма здесь, не советский лагерь, хоть частью себя и своего времени тут
можно распоряжаться с пользой для себя, существовать и даже быть независимым
хотя бы от окружающей тебя хевры. Не позволять только себе расслабляться,
лезть на рожон, не писать против ветра, стало быть, не переть против
начальства, -- лица от соли не оближешь, сколько его тут, на фронте, особо
подле фронта, начальства-то. А в остальном -- живи -- не тужи, не давай себе
на ногу топор ронять, не соглашайся раньше времени пропасть -- вот и вся
наука. А ему пропадать нельзя. Он посулился выжить и достать того
чубатенького, галифастенького, ласковенького полковника, что не за хер
осудил его в двадцать первом полку, считай что на смерть. Много раз, многие
мордовороты судили Шорохова, за многие провинности, за многие дела. И сроку
набрал он много. И фамилия Зеленцов -- была у него не первая, да и Шорохов
-- не последняя. Никогда у него не возникало желания подняться против темной
силы, его сломавшей, корень его надрубившей, но вот чубатенький этот,
говорунчик-побрякунчик, соединил в себе все лютое зло, с детства на Шорохова
навалившееся, и пока он не наступит на горло, не оторвет тому злу, как
болотной змее, седенькую головку -- не будет середь людей на земле
спокойствия и порядка, по Коле Рындину, -- милосердия. Блажной мужик -- Коля
Рындин, но рек Божье, не то, что эти попки-комиссары: борьба, борьба,
борьба... С кем? За что? За кого это они -- сладкогласые -- бороться-то
призывают и заставляют? Для них! Во благо их! Поищите дураков -- на Руси их
завсегда и на всех хватало.
На родине меж каменьев, на супесных полосках росло жито -- колосок от
колоска не слыхать голоска, маялась низкорослая, туманами измыленная
картошка, едва зацветя, роняла плети, все, что по строгому кремлевскому
указу могло походить на кулака, давно уже раскулачено, разорено, выгнано из
села Студенец в болота. Жили в этом селе от веку не скотом и хлебом, рекой и
рыбой жили. Кулачить некого, описывать нечего -- бедняк на бедняке, голь
голью погоняет. "Мое дело маленькое. Мне чтоб план по району выполнялся.
Думайте, думайте, мужики, иначе вместе к стенке станем..."
Мужики-поморы мудрые придумали выход: явились всем населением к
рыбаку-крестьянину Маркелу Жердякову, пали малые и старые на колени:
"Маркел, пострадай за народ! Запишись в кулаки. У тебя всего двое робят, и
на ногах уж оне..." Дрогнуло сердце Маркела: "Ладно, кулачьте!"
Довольны мужики. Доволен молодой уполномоченный. Загуляли вместе.
Мужики по пьянке порешили отблагодарить полномочного человека, указали
орлу-комиссару, где прячется отставшая от выселенцев девчонка, малолетка
еще, но живая ж, все у нее и при ней по чертежам господним расположено --
сгодится. Комиссар выковырял из захоронки девчушку, затащил ее в избу
Жердяковых на печь -- проявляя бдительность, он вместе с понятым ночевал в
избе выселенцев, чтоб ночью не ушли куда иль по реке не уплыли.
Всю ноченьку глумился над девчонкой пьяный комиссарик. Слыша пустынный
писк и стон, исторгаемый девчушкой, никто голосу не подавал. Лишь понятой
беспокойно ворочался на полу, завистливо вздыхая: "Во, порет контру
комиссар! Во как он ее беспощадно карает! Оставил бы хоть понюхать..."
Бабка, молившаяся во тьме, не выдержала, заквохтала:
"Отольются, отольются вам, супостатам, и эти невинные кровя и муки..."
Комиссар как аркнет с печи: "Какая гидра пасть дерет?" -- и для изгального
куражу, не иначе, ка-ак из нагана жахнет! Полыме сверкнуло, горелым порохом
запахло. Тут уж все, даже и понятой, перестали шевелиться, и старуха
заткнулась.
Утром ссаживали Жердяковых на подводу, мать и бабушка давай народу
прощальное слово кликать, за что-то просить прощение. Комиссар стоял на
резном крыльце с уже кем-то в щепье искрошенными резными перильцами, курил,
плевался, яйца, слипшиеся от девичьей крови, неистово царапал, поскольку был
он дик и ни о чем, в том числе и о половой культуре, понятия не имел, зато в
политике дока -- по его наущению до самой поскотины студеницкие подростки и
деревенский дурачок Ивашка гнались за подводой, били каменьями выселенцев
Жердяковых:
"Бей их, бей кулачье! Бей кр-ровососов!.." -- вослед неслось.
Не подходил ни по возрасту, ни по облику мезенский уполномоченный
Анисиму Анисимовичу, да и загинул он где-то, сотворив много преступных дел
на родной стороне. Может, его в конце-концов расстреляли свои же комиссары
-- за "перегиб"? Может, мужики где-то пришибли, может, он дурную болезнь
подцепил и сгнил в заразной больнице. Бессмертный лик этого злодея
соединился с черной толпой тех, кто гнал, судил, расстреливал, избивал,
надсаживал на непосильных работах руссский народ.
В дальнем-предальнем углу памяти отпечаталось: бежит он, Никитка
Жердяков, по болотистому, вязкому следу за подводой, заплетаясь в кореньях,
падая в торфяную жижу, а отец настегивает коня. "Тя-атя! Тя-а-аа-тенька-а!
Я-то... Я-то... забыли меня-то-о-о-о". Мать отворачивалась, закрывала полой
дождевика голову сестренки; дед с бабкою дырами шевелящихся ртов
выстанывали: "Храни тебя Бог, Никитушка-а-а! Храни тебя Бо-ог!" -- Так и
уехали, исчезли за лесистым поворотом родные его навсегда. Он же все бежал,
падал, бежал, падал... Его подобрали рабочие торфозаготови- тельного
поселка, дали ему в руки лопату -- зарабатывай себе на хлеб и строй
социализм. Было ему тогда четырнадцать. Ныне уже под тридцать, но нет-нет и
увидит он во сне, как бежит по болотистой дороге за подводой и никак не
может ее догнать, дотянуться рукою до телеги, до родных своих людей.
Два года он строил социализм, потом ему надоело это занятие, надоела
борьба за всеобщее счастье. Добывать его лично для себя было куда интересней
и ловчее. Он оказался среди бывших зэков-блатняков, вербованной хевры,
которые и составляли основное население индустриального предприятия,
возводящего здание социализма.
И пошло-поехало: тюрьма, этап, лагерь и новое, передовое индустриальное
предприятие, только уж под охраной и по добыче угля каменного. Побег,
грабеж, первый мокрятник, не очень ловкий. Снова кэпэзэ, тюрьма, лагерь,
предприятие индустрии, на этот раз потяжельше -- добыча золота на Колыме. К
этой поре Никитка Жердяков сделался лагерным волком, жившим по единственно
верному, передовой системой созданному закону: "Умри ты сегодня, а я
завтра..."
Жердяков, Черемных, Зеленцов, Шорохов -- прижился в лагерях, как дома
себя чувствовал, выпивку, жратву имел, порой и маруху. В одном лагере
умельцы подкоп сделали, по веревочным блокам из женского лагеря марух
таскали и пользовались до отвала, расплачиваясь за удовольствие пайками.
Продал ухажеров один "активист". Нарушилась половая система. Активиста
того, как Иисуса Христа, к бревну сплавными скобами прибили и вниз по
течению реки пустили. За две пайки хлеба, за спичечный коробок махры, за
флакон политуры Никита перекупил место на нарах, номер и фамилию Черемных.
Там, в блатном мире, то же, что на войне, -- все время настороже и в
напряжении держись, на войне есть где и чего унести, но, если не совсем
дурак, лучше всего к "патриотам" примазаться, однако против этого восставала
натура гордого зэка -- не хотел нигде быть дешевкой и все тут. Шорохов
считал, что живет умней и содержательней всех этих "патриотов".
В штрафной роте Шорохов участвовал всего в двух боях. Он в первой атаке
сообразил, что тут долго не прокантуешься, во второй атаке уже подставился,
и фриц -- меткач, дай ему Бог жизни и здоровья, всадил пулю будто по заказу
-- в бедро, не повредив кость. Кровищи много вышло -- для искупления вины
невиноватому человеку вполне достаточно. Перевязал сам себя Шорохов --
лагерный же волк -- сам умел управляться с собой, пополз в сторону
санитарного поста, не забывая в пути обшаривать убитых. Тогда-то, на поле



Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 119 120 121 122 123 124 125 126 127 128 129 [ 130 ] 131 132 133 134 135 136 137 138 139 140 141 142 143 144 145 146 147 148 149 150 151 152 153 154 155 156 157 158 159 160 161 162 163
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?

 

ВЫБОР ЧИТАТЕЛЯ

главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

СЛУЧАЙНАЯ КНИГА
Copyright © 2004 - 2020г.
Библиотека "ВсеКниги". При использовании материалов - ссылка обязательна.