read_book
Более 7000 книг и свыше 500 авторов. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
l7.trade
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

Литература
РАЗДЕЛЫ БИБЛИОТЕКИ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ КНИГ

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ АВТОРОВ

ПАРТНЕРЫ



ПОИСК
Поиск по фамилии автора:

ЭТО ИНТЕРЕСНО
l7.trade

Ðåéòèíã@Mail.ru liveinternet.ru: ïîêàçàíî ÷èñëî ïðîñìîòðîâ è ïîñåòèòåëåé çà 24 ÷àñà ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ
По всем вопросам писать на allbooks2004(собака)gmail.com



— Воеводе от ключника весть.
— Что? — Добрыня весь подобрался.
— Сыскали вора. Ждут тебя.
— Та-ак...
Добрыня взял со стола нож и попробовал лезвие.
* * *
В порубе было душно, тускло, пахло дымом и кровью. Добрыня с Ильей прошли в дальний угол, то и дело цепляя шапками высокий подволок. Когда строили терем, на таких не рассчитывали.
Вор, голый и окровавленный, висел на столбе вверх ногами.
— Посвети, — сказал воевода, садясь на корточки.
Вору сунули под нос факел. Добрыня присмотрелся, встал в рост, опять стукнулся шапкой, снял ее.
— Ничего не разберешь, — пожаловался он Илье, — синяки одни на морде. Тебе, случаем, не памятен этот красавец?
— Впервые его вижу, — сказал Илья не глядя. — Поляк вроде.
Добрыня вопросительно покосился на старшего гридня.
— Звать Болеслав, — сказал тот. — Представлялся в Киеве витязем-рядовичем, якобы ходит вольно, службы ищет.
— Ах, да ты Болеслав! — притворно обрадовался Добрыня. — Неужто сам польский круль?
Он брезгливо пнул вора сапогом.
— Не-ет... — простонал тот.
— А что так? Ты представился тиуном великого князя, пес!
Добрыня пнул вора еще раз.
— Было бы лучше для тебя назваться польским крулем, — заключил воевода. — Не так мучительно. Хм... А отрежьте-ка ему ятра для начала!
Гридни шагнули к вору. Тот заорал, жутко, протяжно.
— Только пасть сперва заткните, не то князя разбудит.
Вора обступили и деловито им занялись. Добрыня жадно наблюдал. Илья отвернулся. Он знал эту жестокую шутку. Никакие ятра вору не отрежут — пока что — но тому же не видно, а боль страшная.
Вор извивался на столбе. Его станут резать долго. Он уже сам захочет рассказать все-все-все. А его будут мучить и не зададут ни одного вопроса.
Илья прошел к столу на козлах, где были разложены вещи, изъятые у вора. Переменил лучину, склонился над столом. Чего тут только не было. Польская грамота, какие-то фибулы, греческая печать, с виду настоящая, еще грамоты... Истинных хозяев их вор наверняка убил. А вот бляха со знаком великого князя — падающим на добычу соколом — точно подделка, даже на зуб пробовать лениво. Настоящую попробуй возьми. Можно убить гонца. Но все знают на Руси и окрест: если из княжей челяди кто пропадет, розыск будет стремителен и страшен. Пока не вызнают, куда делся человек, не успокоятся. Только степь хранит тайны, остальное разрешимо.
Вора терзали. Илья потрогал Добрыню за плечо.
— Пойду я на двор подышу.
Добрыня кивнул, не оборачиваясь. Он был занят — следил, чтобы гридни лишнего не отрезали, увлекшись.
Свежим воздухом Илья наслаждался на ходу. Выйдя из поруба, он направился прямиком в терем. Деловой с виду, но совершенно бесшумной походкой — князя не разбудить бы — проник в закрома, где разжился по знакомству кувшином меду. Отхлебнул и подумал, что самое время прогуляться до детинца, посмотреть, как младшие поживают.
В детинце его и нашел Добрыня. Илья сидел в окружении младших храбров и слушал дружинные песни. Вид у него был счастливый донельзя.
Дружина вскочила, роняя лавки.
Добрыня поманил Илью окровавленным пальцем.
— Умыться бы тебе, брат, — ласково посоветовал Илья.
Воевода поглядел на свою руку и буркнул:
— А дайте.
Ему бегом поднесли умыться, он оттер руки, сполоснул лицо. Отобрал у Ильи кувшин, заглянул внутрь.
— Увы, — сказал Илья кротко, — совсем ничего не осталось.
— И ему умыться дайте, — приказал воевода. — Чем холоднее, тем лучше.
Илья возражать не стал и, страдальчески морщась, побрызгал на себя из лохани.
— Ладно, — сказал Добрыня. — Пойдем-ка мы с тобой, храбр, на крылечке посидим.
Илья очень уверенно поднялся и еще более уверенно пошел. По тому, как мягко он ставил ногу, было ясно: Урманин пьян. А в пьяном Урманине просыпался зверь, бесшумно крадущийся и далеко прыгающий. И в шутку напрыгивающий на старых знакомых, когда из-за угла, а когда через забор. Ему это казалось смешно, всем остальным не очень.
Медовуха не заплетала Илье руки-ноги, скорее наоборот. На крыльце под огромным телом витязя не скрипнуло ни дощечки. Илья повел носом и хищно огляделся, высматривая себе развлечение. Оставалось надеяться, что Урманин не вздумает этой ночью залезть на Десятинную церковь и уснуть с крестом в обнимку. А то в прошлый раз, очнувшись поутру, он боялся спуститься. Закинули веревку, подняли храбру вина на опохмел... Отец Феофил пришел в такое изумление, что даже не ругался. Сказал — дитя оно и есть дитя, чего с него возьмешь, спасибо крест не своротило.
— Ночевать у меня будешь, — Добрыня уселся и точь-в-точь как утром похлопал ладонью. Илья покорно умостился по соседству. Крыльцо все равно не заскрипело.
— Ну что сказать, брат, — воевода расчесал пятерней бороду. — Новости есть добрые, а есть и худые. Как я и полагал, на княжем дворе измены нет. Воду мутит кто-то из новгородцев. Придется тебе его найти...
— ...И выкинуть в реку. А чего? Ты же разрешил. Лишних — в воду.
— Помолчи. Этот молодец-ловец, сам того не зная, оказал нам услугу. Болеслав мог бы тут натворить дел. Он не вор, он в службе императора франков. Вместо разбойника мы поймали соглядчика.
— Хорош соглядчик — продал чарку в Киеве! — Илья покачал головой.
— Он не настолько глуп. Чарку у него стянули местные на постоялом дворе, поляк даже не успел ее хватиться. Такое может быть с кем угодно. Да, да, кроме тебя, разумеется.
— Так кого мне кидать в реку? И за что?
— За ноги! — рыкнул Добрыня. — Позволь досказать, а?!
...Болеслав был хитер, говорил на пяти языках, как на родных. Обычно выдавал себя за вольного наемника, ищущего службы. Чужие знаки без особой нужды не использовал. Грамоты и печати возил на крайний случай — гонцом сказаться, пройти мытищи без досмотра, отмахнуться от стражи, если что заподозрит, проникнуть в запертый город. Держал пару молчаливых телохранителей-рабов невнятной внешности. В пути иногда разбойничал, но с большой оглядкой, потому до сих пор не попался. Службой его было возить чужие тайны на словах. Те тайны, что не записывают.
Влип он, как водится, по мелочи. В киевской харчевне к Болеславу подошел новгородец и сказал — эй, утопленник, помнишь, за тобой должок? Болеслав помнил. Этот молоденький купчик вытащил его из ледяного Волхова. Все было честь по чести: попутная ладья спасла тонущую. Болеслав окоченел чисто насмерть, отогревали его лишь для порядка, ибо положено — нельзя иначе на воде, сегодня ты, завтра тебя. Раздели, завернули в шкуру, и спрятанный на груди полуутопленника кисет с грамотами да знаками угодил новгородцу в руки. Тот всего лишь полюбопытствовал, кого вынул из реки, и узнал слишком много. Но не прибил спасенного, не выдал новгородской страже, лишнего слова не сказал. Только раз-другой подмигнул загадочно.
Звали купчика Михаил, ни отчества, ни прозвища его Болеслав не узнал, имя-то едва подслушал у гребцов. Впрочем, поляк был тогда совсем плох. Виру за подмогу Михаил взял с хозяина ладьи, а тяжко простывшего Болеслава назавтра же сгрузил кулем на новгородскую пристань, и исчез. Отлежавшись, поляк долго пытался вызнать, кто его благодетель — чтобы найти и убить — но это оказалось неожиданно трудно. Купцов Михаилов в Новгороде было как грязи, ладьи тонули с удручающей частотой, и не всегда сами по себе. Тому, кто кого выручил, счету не было. Спасенная ладья ушла перед самым ледоставом в варяги и там зимовала. Болеслав плюнул и забыл. При его отчаянной службе надо было жить весело, радоваться каждому дню. Сам поляк воспользовался бы чужой слабостью, не думая, тихо задушить полумертвого — делов-то, все равно синий.
И вот, его попросили отдать должок. Не просто так: выгодой Болеславу была дорогая, тонкой резьбы, серебряная чарка.
Поляк думал подослать своих рабов втихую зарезать новгородца, да тот гулял по Киеву не один, с целым отрядом, сильно пьяным, от того еще более задиристым. И при отряде крутился толстый бродячий монах, про которого говорили, что ему не кажись на глаза — запомнит и продаст. Таких загадочных паломников Болеслав раньше не видел, но слухом об их прегрешении и наказании уже полнился Киев. Зная русичей, можно было поверить, что это все чистая правда — тут чем дурнее, тем вернее, недаром в любимых рыцарях местной голытьбы ходили киевский дрочило Дрочило и дикий варяжский зверь Ульф Урманин. Болеслав опять плюнул.
Он догнал паломников, оставил своих рабов за пригорком, выскочил сам к отряду и сделал что просили. Забрал чарку, вернулся в Киев, дал обет, что третьей встречи новгородцу не пережить, выпил за это. Чарку стоило бы выбросить, да уж больно оказалась хороша. Болеслав не доверил ее рабам, припрятал в дорожную суму. Хотелось убраться из Киева, он и так задержался тут лишний день. Но выезжать было поздно, Болеслав отложил путь на завтра, а пока сел в тихом уголке трапезной, заслонился рабами от чужих взглядов и спросил побольше вина — напиться, изгнать проклятого новгородца из памяти. Под вечер на постоялый двор вломились какие-то живодеры и дали сапогом в лицо — одному рабу, другому, потом самому Болеславу. Очнулся поляк уже на пыточном столбе...
— Так что, брат, ищи Михаила, — закончил рассказ Добрыня. — Под этим именем крещено четверо ловцов. Больше ничем не могу помочь.
— Всех в реку выкину, — заявил Илья.
— Думаешь?
— А чего? Один уж точно виноват.
— Широко живешь, брат. Нельзя так Михаилами кидаться.
— А Ильями по всей Руси разбрасываться? Ходи туда, ходи сюда...
— Несчастье ты мое, — сказал воевода. — Ох, как мне все это не нравится! Совпадения дурные. У нас Новгород задумал отложиться, у греков Херсонес. Мы послали в Херсонес отряд прибить главного смутьяна. Тут же у отряда едва не прибили его главного. Сам отряд из Новгорода. Полагаешь, это случайность?
— Нет. Это много случайностей!
— Несчастье ты мое, — повторил Добрыня. — Вставай, поскакали спать тебя укладывать.
Они спустились с крыльца.
— На коня-то сядешь? — спросил воевода.
— Нет, — отрезал Илья. — На коня ни за что. Только на кобылу. Эй, Бурка!
Он сунул в бороду два пальца — Добрыня рванулся перехватить руку, да опоздал: Илья свистнул. Вполсилы. Но в замкнутом пространстве двора и этого хватило. Содрогнулся даже забор.
Добрыня протер глаза: показалось, что с терема поехала крыша.
Началась суматоха. Побежала неведомо куда стража, из детинца попрыгали вооруженные дружинники, заходила ходуном конюшня, и в общем шуме потонуло ответное ржание Бурки Малой.
— Не-на-вижу!!! — раздался из княжего терема истошный вопль.
Илья оглядывался, не понимая, чего все так носятся, и почему ему не ведут кобылу.
Воевода поковырял в ухе пальцем и задумчиво произнес:
— Выпить, что ли, с горя?
* * *
Отец Феофил сам благословил Илью в дальний путь.
— На твоем месте, — сказал митрополит, — я бы следил за дорогой в Сугдею. Туда Цула поедет наверное. Там и возьмешь его.
— Я буду стараться, — пообещал Илья, привычно робея перед митрополитом, дыша в сторону и глядя вниз.
— Да уж... — буркнул отец Феофил. — Знаю, как ты стараешься. За что ни возьмешься, делаешь все основательно. Слышал, воевода бедный лежит и охает после вашей ночной посиделки. И чего вы столько вина пьете, храбры?
— Служба такая, — объяснил Илья.
— Ступай с Богом. Чудо лесное, поймано весною... Ступай и возвращайся, ждать тебя буду.
Они покинули Киев рано утром — хмурый похмельный Илья, грустный похмельный Микола и смирный с похмелья Касьян. Сопровождали их двое трезвых коноводов и непьющий парубок Борька Долгополый, последний из бесчисленных отпрысков Иванища. Борьке надо было всего-то пригнать назад безопасно коней, но глядел он так, словно возглавлял нешуточный поход.
Припекало солнце, Илья скакал в одной рубахе, обливался потом, часто отхлебывал из меха и вполголоса заранее ругал Грецию, где будет еще хуже. Телесно Илья переносил жару легко, но ему давило на голову, он уверял, что от избытка тепла глупеет. Зимой Урманин был деятелен, проворен, готов служить. Летом ему хотелось меду, баб, переплыть туда-сюда Днепр, и все по новой.
Удивительно, но к полудню, когда совсем разогрело, стало веселей — испарилась, видно, с потом лишка выпитого. Илья уже не ругался, ехал молча. Думал, а не выкинуть ли и правда в реку всех четверых Михаилов да Касьяна заодно. Не взаправду, просто оставить на берегу, пускай сами разбираются. Решение Добрыни вернуть Касьяна в отряд сейчас представлялось Илье поспешным и необдуманным. Понятно, Касьяну, знавшему ловцов сызмальства, проще выяснить, кто желал его смерти. Но порядку в отряде возвращение казненного вожака не прибавит.
А как заманчиво: пятерых в воду — и на ладье остается тридцать девять человек. Уже не тесно.
Великих ладей на самом деле шло две, пока что каждая с половинным грузом, вел их опытный кормщик. На месте встречи ловцы занимали одну ладью, вторая, тоже теперь о сорока человеках, помогала отряду миновать днепровские пороги, а затем уходила прямиком в Константинополь. Владел ею смутно знакомый Илье киевлянин Глеб рода Колыбановичей, внучатый племянник храбра Самсона. Глеб был из тех купцов, что бесстрашно ходят в одиночку морем и сушей — а значит, такие же они купцы, как поляк Болеслав витязь-рядович. Этот, например, тесно знался с еврейскими работорговцами, и кого у них выкупал, да кого им сдавал, поди разбери. Говаривали, из-под земли достать способен полезного человечка, владеющего редким на Руси ремеслом или знанием. Мог за иноземную девку взять заклад — порченая дешевле — и привезти именно ту, какую ему опишешь.
Таких непростых купцов раньше много было варягов, теперь все больше становилось киевских. Русь быстро перенимала опыт. Целые роды, только и умевшие, что ломать об голову бревна, вдруг прятали топоры, становились крайне набожны и отдавали детей в книжное учение. Выяснялось, что они знают умные слова и очень ловко пересчитывают гривны в номисмы. Да, к новообращенным страшновато было поворачиваться затылком — могли не совладать с руками и по старой привычке тяпнуть гирькой, — но перемена все равно изумляла.
Конечно, огромную роль в переменах играл торговый договор с греками, выгодно обновленный великим князем. Константинополь всячески поощрял ввоз товара и строго ограничивал вывоз. Особенно трудно было с оружием, украшениями, шелком — редкие «царские» расцветки вообще не выставлялись на продажу. Но сколько дозволялось увозить русам, мало кому было позволено. По договору русич имел право купить шелка на пятьдесят номисм, когда сами ромеи не могли взять больше, чем на десять.
Русь торговала вовсю, товар через нее тек рекой. В Грецию везли рабов, меха, льняную пряжу и полотно, воск, икру, красную рыбу. Шкурка черной лисицы стоила в Константинополе до ста номисм. Раб до двадцати. Черных лисиц было, к сожалению, мало, зато рабов полно.
Обратно везли шелк, пурпурную краску, дорогие кожи, пергамент, золото и серебро, жемчуга. Сколько разрешено, столько грузили, не меньше. И чем дальше уходила ладья от Константинополя, тем дороже с каждым днем становился ее груз.
Это было не так просто, как кажется. Со времен конунга Хельге договоры с греками составлялись обширны и сложны. В них предусматривалось все, вплоть до того, сколько должен Константинополь, если стража упустит холопа, сбежавшего от купца-руса. Но главное, помимо льгот, договоры содержали множество ограничений. Русам не дышалось привольно в Константинополе. Последний местный попрошайка был тут свободнее, чем они. А купец-русич отправлялся на рынок с грамотой-разрешением, и вел купца посол его княжества. Рядом непременно болтался греческий соглядник. Торговали по твердым ценам, вывозили опечатанный товар. Жить имели право только «у Мамы» — в пригородном квартале святого Маманда. Входили в город числом не более полусотни, без оружия. Следил за этим легатарий, чиновник, верно знавший, сколько у него где бродит чужих. К слову, вообще любой чужак, задержавшийся в империи дольше трех месяцев без особого дозволения, подлежал немедленной высылке пинком под зад.
Не торговля, а сплошное унижение.
Особенно неприятно было ходить без оружия, пусть со своей охраной, но тоже голорукой. Русы к такому просто не привыкли. Да, «у Мамы» ждала еда и постель, натопленная баня, сообщество земляков. Но даже здесь русский гость чувствовал неотступное внимание соглядников легатария. Сидел на постоялом дворе аки зверь в яме. И задерживаться попусту в стольном граде империи не стремился. Греки умели показывать чужакам, какое их место.
Они боялись русов и так защищались от них. Больше всего опасались, что в купеческий водный обоз затешется как бы невзначай «дикая», разбойная ладья, за которую не с кого будет спросить. Сколько греки ни гордились своими немногочисленными военными победами над русами, перевес был понятно, в чью пользу. Щит конунга Хельге недолго провисел на воротах Константинополя, дырку от гвоздя замазали, потом сменили воротину... Но все догадывались, чья возьмет, если Киеву захочется подправить торговый договор, или великому князю опять вступит в голову жениться.
Так повелось издревле. Греки заключали договор на тридцать лет. К истечению этого срока с Руси вместо купеческого обоза приходило немеряное число боевых ладей и привычно выстраивалось на воде напротив «Мамы». Если греки делали вид, что не поняли намека, дружина бралась за предместья Константинополя и разносила их в пыль, не щадя ни мала ни велика. Когда греки могли, они спихивали русов в море и топили к чертям. Когда не могли — предлагали заключить договор по новой, с лучшими условиями.
При нынешнем великом князе стало проще, обходились без набегов, договаривались тихо. Константинополю больше нечем было надавить на Киев, распался союз греков с печенегами, а основная военная сила отвлеклась на болгар.Тмутараканское княжество русов, маленькое да удаленькое, совсем под боком, тоже действовало на ромеев умиротоворяюще. Среди купцов, приходивших с Руси, становилось год от года все больше христиан, вели они себя вроде поприличнее. Греки вздохнули свободнее, начали задирать носы — и тут князь осадил Херсонес! Перепуганный василевс думал, что это начало конца всему. А князь лишь выразил обиду из-за несостоявшегося сватовства. По-нашему, по-русски.
Говорили, князь взбесился не просто, он знал, что вслед за его женитьбой и крещением греки уймутся навсегда. А в Киев хлынет поток священников — полезных, грамотных людей, которые со временем переменят звероватый языческий облик русского народа на более пристойный. С язычеством князь уже промахнулся. Ради единения русов он был готов мазать идолов человеческой кровью, но вот беда, не все роды одинаково чтили назначенных из Киева богов. Значит следовало отсечь от веры лишнее, разобщающее, сплотив Русь вокруг одного-единственного божества. Князь с детства знал христианские обряды, к которым его приобщила бабка. Величие церквей отвечало величию его замыслов. А строгая красота греческих икон просто нравилась князю, по-человечески. Но он не стал бы великим князем Руси, если бы во всем не искал выгоды. Поэтому даже за веру устроил с василевсом торг. А когда тот уперся, князь применил старое испытанное средство — дал грекам в морду.
Все получилось как нельзя лучше.
И воцарился прочный мир.
И вот именно теперь в греческих водах собиралась объявиться «дикая ладья». Но шла она не грабить ромеев, а выручать.
Кто бы мог подумать.
* * *
Утром навстречу попался гонец, высланный ловцам вдогонку. Сказал, приказ воеводы передан в точности, отряд будет дожидаться Илью.
— Монах Денис обрадовался, — прибавил гонец от себя.— А то он смурной был. Да и все они будто вареные. Северяне, что ли? Не такая уж жара...
Илья подумал — Денис обрадуется еще сильнее, увидев вновь Касьяна. А потом сразу загрустит, узнав, что ведет за собой аж четверых подозреваемых в воровстве и подлости.
Касьяну Илья не рассказал ничего. Ни про Болеслава, ни про загадочного новгородца. Памятуя, что младшего брата ловца тоже зовут Михаилом, витязь решил с откровениями повременить. Вернувшись в отряд, ловец непременно будет искать предателя. А Илья — посмотрит. Все развлечение.
Сам Илья решил положиться на свое чутье, а там видно будет. Ему раньше не случалось выискивать изменников, зато он прекрасно мог унюхать кислый запах страха.
То, что отряд показался гонцу «вареным», настроило Илью на благодушный лад. Похоже, новгородцев заела совесть. Недаром они с первого взгляда понравились храбру. Добрые молодцы. Ну сглупили, с кем не бывает. Мало, что ли, сам наворотил лишку за долгую свою жизнь. И еще крепко повезло тем, кому ошибки Урманина встали, допустим, в сломанную челюсть. Вот без ноги уже худо — драться неудобно.
А кто не ошибался? Князья даже, которым по крови положено быть дальновидными и мудрыми, такого маху порой дают — знай успевай прятаться. Да чего князья, уж на что Добрыня умница, и того заносило.
Илья полуобернулся в седле, глянул на Касьяна, хмыкнул, вспоминая. Дед ловца Хакон Маленький, будучи уже весьма пожилым, увел из-под Добрыни бабу, чью-то там жену. И воевода, тогда новгородский посадник, вдруг потерял самообладание, из-за чего обломался об Хакона, как топор о камень.
Добрыня, горячий, полный сил, гордился тем, что прижал буйный город к ногтю, и полагал, будто равных ему нет. Пока Добрыня перед той бабой красовался, думая, что сама, как разумная женщина, падет к его ногам, Хакон преспокойно ее огулял, посулив знатный отрез шелка. Все обошлось бы миром, не будь Хакон со своим волшебным женоприманивающим отрезом уже притчей во языцех. Про отрез Хакона бились в харчевнях об заклад — сколько еще дур на него позарится. Драгоценной ткани там было на два пальца, ровно высунуть из-под полы. Ну, и когда варяг-соблазнитель честно вручил бабе шелковый огрызок, та не придумала лучшего, чем нажаловаться Добрыне. Посадник вызверился, бабу прогнал, а сам пошел и наткнулся на Хакона Злого, который вправду был маленький. Общего у двух Хаконов тоже хватало — оба из Ладоги, носили православные кресты во всю грудь, плохо говорили по-нашему, плевать хотели на любого, кто не конунг, и отличались наглым выражением морды. В эту самую варяжскую морду Добрыня и стукнул, недолго думая. Варяг кое-как поднялся, спросил, держась за скулу: «Ты ведь не конунг, верно?». Дальше вышло неудобно. Хакон Злой оказался хоть маленький, но прыгучий, и в припадке бешенства едва не отгрыз посаднику ухо. Отдирала Злого от Добрыни стража посадника, ходить без которой тому не полагалось. Хохот на весь Новгород был уже, считай, обеспечен. Но и отступать казалось некуда. Разобравшись и взаимно извинившись, Добрыня и Злой отправились вместе к Хакону Маленькому. Тот долго не мог понять, чего от него хотят. Потом задумчиво оглядел покусанного Добрыню и спросил: «Ты ведь не конунг, ага?». И ласково потер огромный кулак. Добрыня зарычал. Он мог растереть варяга в пыль. Только за что?! За собственную дурость? Илья Урманин на его месте предложил бы обоим Хаконам пойти хлопнуть меду. Но Илья никогда не терялся, оказавшись в глупом положении. Напротив, громче всех хохотал. У природных варягов было свое, особое чувство смешного. Они звали Прекрасноволосым конунга, десять лет не мывшего голову. Vikingr мог носить прозвище Вшивая Борода, Трусоватый, Навозный Жук, а то и вовсе Дерьмо... Или вот Маленький — громила немногим меньше самого Добрыни. Посадник выругался и ушел. А назавтра весь Новгород покатывался со смеху.
Позже Добрыня столкнулся с Хаконами по торговому делу — и пожалел. Это оказались купцы-разбойники, отставшие от жизни на верный век. Таких бессовестных варягов Добрыня не видел даже на их родине, они там повымерли, оставшись только в песнях скальдов. Хаконы не умели и не хотели торговаться, в них не было ни капли уважения. Называли цену — и сразу посылали тебя очень далеко, едва ты рот откроешь вместо кошеля. Стоило еще разузнать, сколько народу они зарезали за целый воз черной лисицы, торгуя который, Добрыня выслушал много любопытного о своих предках.
Знал бы он, как потом смеялся и передразнивал его весельчак Хакон Маленький, подсчитывая выгоду.
Тот еще дед был у Касьяна.
Стоило держать в уме, что у прочих ловцов деды не хуже. Или не лучше, смотря с какой стороны подойти. И пускай ловцы с детства наслышаны о подвигах Ильи Урманина, этого мало, чтобы взять отряд в кулак. Молодые купцы приучены щупать товар руками, и лишь тогда решать, хорош ли он.
Покидать их, что ли, в реку для начала?..
Тут раздумья Ильи прервал Борька Долгополый. Парубок нагнал витязя и позвал:
— Дядя Илья.
— Чего тебе?
— Позволь обратиться. Ты же в греки идешь, верно?
— Ну... Примерно в том направлении.
— Вдруг отца моего встретишь. Я слыхал, он где-то там бродит. Скажи ему, что все у нас здоровы и наживают добра потихоньку.
«Да он знает», — едва не ляпнул Илья.
Борька отстал. Дорога тянулась пыльной узкой тропой. Вовремя ушел Иванище, думал Илья. И ловко устроился. Шастает по своей любимой Греции, набирается духовных знаний в беседах с монахами, да еще и важным делом занят на благо Руси. В роду Долгополых место отца занял старший из сыновей, и все у них хорошо. Только Борька тоскует. Ничего, привыкнет. Добрый и забавный парубок — чернявый, смуглый, весь в Иванища. Что бы Долгополые ни говорили о своих прародителях-болгарах, а подсуетился там природный грек, болгары-то светлее.
При воспоминании о греках Илья поежился. Под Херсонесом он окажется до смешного беспомощен. Вся судьба затеи будет в руках Дениса и Иванища — успел бы тот подойти. Что там могут эти двое? Кого знают из местных? Не продадут ли их стратигу херсонские монахи? Одни вопросы. Беспокоил Денис — Илья раньше не был с ним в деле. Теребили душу четыре Михаила. А в Киеве при смерти князь. А в Новгороде хромец. А в кольчуге летом упаришься! И меду теперь не скоро выпьешь! И еще семь больших днепровских порогов надо перескочить!
Тут Илья сообразил, что всю затею придется ходить пешим — и тихонько взвыл.
Поблизости возник Подсокольник.
— Худо, дядя?
— Да не то чтобы совсем...
Микола отцепил от седла мех.
— Греки по жаре пьют вино, разбавленное водой, — сказал он. — Я решил, раз мы туда идем, надо подготовиться!
* * *
Денис ждал у дороги, залегши в кустах. Выдал его храп.
— Вот послал Господь помощничка... — недовольно буркнул Илья. — Эй, монах, дыра в штанах! Ксипна! Памэ![2 - Проснись! Пойдем! (греческ.)]
— И незачем так кричать! — донеслось из кустов. — Я все прекрасно слышал...
Денис, отряхиваясь, выбрался на дорогу. Протер глаза.
— Счастлив тебя видеть в добром здравии, храбр Илья. О-о, да с тобой Борис! Достойный сын великого отца!
— Где мои люди? — нарочно сухим голосом полюбопытствовал Илья. Он прибыл сюда руководить.
— Какая радость, что люди теперь — твои! — воскликнул Денис. — На берегу, у ладей. О-ох... Это же Кассиан!!!
Монах бросился к Касьяну и вцепился в него так, что едва не сдернул с коня.
— Я верил, я верил... — бормотал Денис. — Я молился за тебя...
— Мог бы сразу мне сказать, — буркнул Илья. — Отвел бы в сторонку да шепнул на ухо. Молодцу крепко повезло, что мы с Миколой его отыскали.
— Так Господь подал мне знак, — ввернул Касьян и перекрестился.
— Илья! — Денис молитвенно сложил руки. — Много раз я пожалел, что не призвал тебя на помощь! Но приказано было хранить поход в тайне.
— А-а... — Илья отмахнулся. — Ну-ка, все за мной.
— Постойте. Погодите. Я должен поведать вам.
— Что еще? — Илья покосился на монаха. — Вы опять кого-то зарыли?
— Мы потеряли. Кассиан, твой брат ушел.
Касьян ссутулился, вцепился в повод так, что побелели кулаки.



Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 [ 14 ] 15 16 17 18 19
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?

 

ВЫБОР ЧИТАТЕЛЯ

главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

СЛУЧАЙНАЯ КНИГА
Copyright © 2004 - 2018г.
Библиотека "ВсеКниги". При использовании материалов - ссылка обязательна.