read_book
Более 7000 книг и свыше 500 авторов. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

Литература
РАЗДЕЛЫ БИБЛИОТЕКИ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ КНИГ

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ АВТОРОВ

ПАРТНЕРЫ



ПОИСК
Поиск по фамилии автора:

ЭТО ИНТЕРЕСНО

Ðåéòèíã@Mail.ru liveinternet.ru: ïîêàçàíî ÷èñëî ïðîñìîòðîâ è ïîñåòèòåëåé çà 24 ÷àñà ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ
По всем вопросам писать на allbooks2004(собака)gmail.com



ставке низенького веселого толстяка и произнес над его головой столько
молитв и обетов, что их хватило бы на три морских бури. Затем, движимый
инстинктом преступности или же макиавеллизма, удивительным в мои годы, я
стал у двери, устремив невидящий взгляд сквозь анфиладу зал. Моя душа и мой
взор витали вокруг рокового зеленого сукна. В тот вечер я проделал первый
опыт в области физиологических наблюдений, которым я обязан чем-то вроде
ясновидения, позволившего мне постигнуть некоторые тайны двойственной нашей
натуры. Я повернулся спиной к столу, где решалось мое будущее счастье --
счастье тем более, может быть, полное, что оно было преступным; от двух
понтирующих игроков меня отделяла людская стена -- четыре или пять рядов
зрителей; гул голосов мешал мне различить звон золота, сливавшийся со
звуками музыки; но, несмотря на все эти препятствия, пользуясь той
привилегией страстей, которая наделяет их способностью преодолевать
пространство и время, я ясно слышал слова обоих игроков, знал, сколько у
каждого очков, понимал расчет того игрока, который открыл короля, и как
будто видел его карты; словом, в десяти шагах от карточного стола я бледнел
от случайностей игры. Вдруг мимо меня прошел отец, и тут я понял слова
писания:
"Дух господень прошел пред лицом его". Я выиграл.
Сквозь толпу, наседавшую на игроков, я протиснулся к столу с ловкостью
угря, выскальзывающего из сети через прорванную петлю. Мучительное чувство
сменилось восторгом. Я был похож на осужденного, который, уже идя на казнь,
получил помилование. Случилось, однако же, что какой-то господин с орденом
потребовал недостающие сорок франков. Все взоры подозрительно уставились на
меня, -- я побледнел, капли пота выступили у меня на лбу. Мне казалось, я
получил возмездие за кражу отцовских денег. Но тут добрый толстяк сказал
голосом поистине ангельским: "Все поставили" -- и заплатил сорок франков. Я
поднял голову и бросил на игроков торжествующий взгляд. Положив в кошелек
отца взятую оттуда сумму, я предоставил свой выигрыш этому порядочному и
честному человеку, и тот продолжал выигрывать. Как только я стал обладателем
ста шестидесяти франков, я завернул их в носовой платок, так, чтобы они не
звякнули дорогой, и больше уже не играл.
-- Что ты делал у игорного стола? -- спросил отец, садясь в фиакр.
-- Смотрел, -- с дрожью отвечал я.
-- А между тем, -- продолжал отец, -- не было бы ничего удивительного,
если бы самолюбие толкнуло тебя сколько-нибудь поставить. В глазах людей
светских ты в таком возрасте, что вправе уже делать глупости. Да, Рафаэль, я
извинил бы тебя, если бы ты воспользовался моим кошельком...
Я промолчал. Дома я подал отцу ключи и деньги. Пройдя к себе, он
высыпал содержимое кошелька на камин, пересчитал золото, обернулся ко мне с
видом довольно благосклонным и заговорил, делая после каждой фразы более или
менее долгую и многозначительную паузу:
-- Сын мой, тебе скоро двадцать лет. Я тобой доволен. Тебе нужно
назначить содержание, хотя бы для того, чтобы ты научился быть бережливым и
разбираться в житейских делах. Я буду тебе выдавать сто франков в месяц.
Располагай ими по своему усмотрению. Вот тебе за первые три месяца, --
добавил он, поглаживая столбик золота, как бы для того, чтобы проверить
сумму.
Признаюсь, я готов был броситься к его ногам, объявить ему, что я
разбойник, негодяй и, еще того хуже, -- лжец! Меня удержал стыд. Я хотел
обнять отца, он мягко отстранил меня.
-- Теперь ты мужчина, дитя мое, -- сказал он. -- Решение мое просто и
справедливо, и тебе не за что благодарить меня. Если я имею право на твою
признательность, Рафаэль, -- продолжал он тоном мягким, но исполненным
достоинства, -- так это за то, что я уберег твою молодость от несчастий,
которые губят молодых людей в Париже. Отныне мы будем друзьями. Через год ты
станешь доктором прав. Ценою некоторых лишений, не без внутренней борьбы ты
приобрел основательные познания и любовь к труду, столь необходимые людям,
призванным вести дела. Постарайся, Рафаэль, понять меня. Я хочу сделать из
тебя не адвоката, не нотариуса, но государственного мужа, который составил
бы гордость бедного нашего рода... До завтра! -- добавил он, отпуская меня
движением, полным таинственности.
С этого дня отец стал откровенно делиться со мной своими планами. Я был
его единственным сыном, мать моя умерла за десять лет до того. Не слишком
дорожа своим правом -- со шпагой на боку обрабатывать землю, -- мой отец,
глава исторического рода, почти уже забытого в Оверни, некогда прибыл в
Париж попытать счастья. Одаренный тонким умом, благодаря которому уроженцы
юга Франции становятся людьми выдающимися, если только ум соединяется у них
с энергией, он, без особой поддержки, занял довольно важный пост. Революция
вскоре расстроила его состояние, но он успел жениться на девушке с богатым
приданым и во времена Империи достиг того, что род наш приобрел свой прежний
блеск. Реставрация вернула моей матери значительную долю ее имущества, но
разорила моего отца. Скупив в свое время земли, находившиеся за границей,
которые император подарил своим генералам, он уже десять лет боролся с
ликвидаторами и дипломатами, с судами прусскими и баварскими, добиваясь
признания своих прав на эти злополучные владения. Отец бросил меня в
безвыходный лабиринт этого затянувшегося процесса, от которого зависело наше
будущее. Суд мог взыскать с нас сумму полученных нами доходов, мог присудить
нас и к уплате за порубки, произведенные с 1814 по 1817 год, -- в этом
случае имений моей матери едва хватило бы на то, чтобы спасти честь нашего
имени. Итак, в тот день, когда отец, казалось, даровал мне в некотором
смысле свободу, я очутился под самым нестерпимым ярмом. Я должен был
сражаться, как на поле битвы, работать день и ночь, посещать государственных
деятелей, стараться усыпить их совесть, пытаться заинтересовать их
материально в нашем деле, прельщать их самих, их жен, их слуг, их псов и,
занимаясь этим отвратительным ремеслом, облекать все в изящную форму,
сопровождать милыми шутками. Я постиг все горести, от которых поблекло лицо
моего отца. Около года я вел по видимости светский образ жизни, но старания
завязать связи с преуспевающими родственниками или с людьми, которые могли
быть нам полезны, рассеянная жизнь -- все это стоило мне нескончаемых
хлопот. Мои развлечения в сущности были все теми же тяжбами, а беседы --
докладными записками. До тех пор я был добродетелен в силу невозможности
предаться страстям молодости, но с этого времени, боясь какою-нибудь
оплошностью разорить отца или же самого себя, я стал собственным своим
деспотом, я не позволял себе никаких удовольствий, никаких лишних расходов.
Пока мы молоды, пока, соприкасаясь с нами, люди и обстоятельства еще не
похитили у нас нежный цветок чувства, свежесть мысли, благородную чистоту
совести, не позволяющую нам вступать в сделки со злом, мы отчетливо сознаем
наш долг, честь говорит в нас громко и заставляет себя слушать, мы
откровенны и не прибегаем к уловкам, -- таким я и был тогда. Я решил
оправдать доверие отца; когда-то я с восторгом похитил у него ничтожную
сумму, но теперь, неся вместе с ним бремя его дел, его имени, его рода, я
тайком отдал бы ему мое имущество, мои надежды, как жертвовал для него
своими наслаждениями, -- и был бы даже счастлив, принося эти жертвы! И вот,
когда господин де Виллель[*], будто нарочно для нас, откопал
императорский декрет о потере прав и разорил нас, я подписал акт о продаже
моих земель, оставив себе только не имеющий ценности остров на Луаре, где
находилась могила моей матери. Сейчас, быть может, у меня не оказалось бы
недостатка в аргументах и уловках, в рассуждениях философических,
филантропических и политических, которые удержали бы меня от того, что мой
поверенный называл глупостью; но в двадцать один год, повторяю, мы --
воплощенное великодушие, воплощенная пылкость, воплощенная любовь. Слезы,
которые я увидел на глазах у отца, были для меня тогда прекраснейшим из
богатств, и воспоминание об этих слезах часто служило мне утешением в
нищете. Через десять месяцев после расплаты с кредиторами мой отец умер от
горя: он обожал меня -- и разорил! Мысль об этом убила его. В 1826 году, в
конце осени, я, двадцати двух лет от роду, совершенно один провожал гроб
моего первого друга -- моего отца. Не много найдется молодых людей, которые
так бы шли за похоронными дрогами -- оставшись одинокими со своими мыслями,
затерянные в Париже, без средств, без будущего. У сирот, подобранных
общественною благотворительностью, есть по крайней мере такое будущее, как
поле битвы, такой отец, как правительство или же королевский прокурор, такое
убежище, как приют. У меня не было ничего! Через три месяца оценщик вручил
мне тысячу сто двенадцать франков -- все, что осталось от ликвидации
отцовского наследства. Кредиторы принудили меня продать нашу обстановку.
Привыкнув с юности высоко ценить окружавшие меня предметы роскоши, я не мог
не выразить удивления при виде столь скудного остатка.
-- Да уж очень все это было рококо! -- сказал оценщик.
Ужасные слова, от которых поблекли все верования моего детства и
рассеялись первые, самые дорогие из моих иллюзий. Мое состояние заключалось
в описи проданного имущества, мое будущее лежало в полотняном мешочке,
содержавшем в себе тысячу сто двенадцать франков; единственным
представителем общества являлся для меня оценщик, который разговаривал со
мной, не снимая шляпы... Обожавший меня слуга Ионафан, которому моя мать
обеспечила когда-то пожизненную пенсию в четыреста франков, сказал мне,
покидая дом, откуда ребенком я не раз весело выезжал в карете:
-- Будьте как можно бережливее, сударь. Он плакал, славный старик!
Таковы, милый мой Эмиль, события, которые сломали мою судьбу, на иной
лад настроили мою душу и поставили меня, еще юношу, в крайне ложное
социальное положение, -- немного помолчав, заговорил Рафаэль. -- Узами
родства, впрочем слабыми, я был связан с несколькими богатыми домами, куда
меня не пустила бы моя гордость, если бы еще раньше людское презрение и
равнодушие не захлопнули перед моим носом дверей. Хотя родственники мои были
особы весьма влиятельные и охотно покровительствовали чужим, я остался без
родных и без покровителей. Беспрестанно наталкиваясь на преграды в своем
стремлении излиться, душа моя, наконец, замкнулась в себе. Откровенный и
непосредственный, я поневоле стал холодным и скрытным; деспотизм отца лишил
меня всякой веры в себя; я был робок и неловок, мне казалось, что во мне нет
ни малейшей привлекательности, я был сам себе противен, считал себя уродом,
стыдился своего взгляда. Вопреки тому внутреннему голосу, который, вероятно,



Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 [ 15 ] 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?

 

ВЫБОР ЧИТАТЕЛЯ

главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

СЛУЧАЙНАЯ КНИГА
Copyright © 2004 - 2022г.
Библиотека "ВсеКниги". При использовании материалов - ссылка обязательна.