read_book
Более 7000 книг и свыше 500 авторов. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
l7.trade
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

Литература
РАЗДЕЛЫ БИБЛИОТЕКИ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ КНИГ

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ АВТОРОВ

ПАРТНЕРЫ



ПОИСК
Поиск по фамилии автора:

ЭТО ИНТЕРЕСНО
l7.trade

Ðåéòèíã@Mail.ru liveinternet.ru: ïîêàçàíî ÷èñëî ïðîñìîòðîâ è ïîñåòèòåëåé çà 24 ÷àñà ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ
По всем вопросам писать на allbooks2004(собака)gmail.com



– Ах, вон оно что, батенька вы мой! А я-то, старый дурень, простите великодушно, никак в толк не возьму слов ваших…
– Меня интересуют истинные причины, способствовавшие спасению Буонапарте, – начиная выказывать раздражение, заметил английский агент.
– Да какие же причины? – пожал пухлыми плечами Кутузов. – Мне, признаюсь, и сей вопрос совершенно неясен. Почему же вы полагали, будто мы должны непременно поймать Буонапарте?
– Да потому, ваша светлость, что при Березине представлялся к тому превосходный случай…
– Правильно, батенька, случай! – весело подхватил Кутузов. – Вполне согласен с вами, что иначе и определить невозможно такое дело, как пленение предводителя неприятельской армии… Но не кажется ли вам, милостивый государь мой, что англичане, находясь в близком соседстве с Францией и долгие годы воюя с Буонапартом, имели более, чем мы, случаев к тому, чтоб захватить Корсиканца?
– Я вижу, вы не желаете удостоить меня ответом на прямой вопрос, – выходя из себя окончательно, выпалил Вильсон. – А при таких обстоятельствах мне позволительно думать, что скорейшее спасение всего света от ига Бонапарта, эта благородная цель наших союзных держав, не находит сочувствия у вашей светлости.
– Я могу, сэр, повторить то, что не раз говорил, – с прежним хладнокровием отозвался Кутузов. – Моя цель, как и цель народа русского, видеть свое отечество свободным от какого бы то ни было неприятеля… Что же касается «всего света», – Кутузов передохнул и чуть-чуть усмехнулся, – я не склонен полагать, что англичане, прибегающие к истинно инквизиторским мерам в своих колониях, столь уж пеклись о благоденствии мира сего. Скорей уж предположить другое можно. А посему мне тоже позволительно думать, сэр, что ваша истинная цель несколько отлична от той, коя вами постоянно указывается…
Стрела, пущенная фельдмаршалом, угодила не в бровь, а в глаз. И без того как на иголках сидевший в кресле Вильсон моментально на месте подскочил. Холодные серые глаза его не скрывали озлобления. Мускулы на вечно каменном лице непривычно подергивались. Он еле сдерживался от бешенства.
– Прошу извинить, что осмелился вас побеспокоить, ваша светлость, — сказал он. – Но мне остается теперь обратиться за некоторыми разъяснениями лично к русскому императору…
Кутузов, кряхтя по-стариковски, приподнялся, улыбнулся лучезарно:
– И отлично сделаете, батенька вы мой! Да! Ежели вздумаете проехать в столицу нашу, лошади и достойный эскорт, приличный вашему званию, всегда к вашим услугам, сэр…
…Фаддей шел берегом реки. Берегом, усеянным телами, разорванными снарядами, порубленными русской кавалерией. Кровь, везде кровь. Мир и впрямь сделался кроваво-алым и вряд ли когда от цвета сего отмоется. Бог оказался слишком нервным и нетерпеливым живописцем, не пожелавшим долго и упорно смешивать краски и плюнувшим на картину лишь пурпуром. Лишь кровью.
Крики, лошади заржали заполошно. Фаддей вскинул голову. Ну, наконец-то, казаки! Подскочили, окружили, гарцуют вокруг, пики с напряженным любопытством выставили. Эка, словно ежи ощетинились…
Фаддей разлепил непослушные губы:
– К полковнику Чернышеву меня ведите! Живо!
Эпилог
Сена разлилась небывало. Проливные дожди как зарядили ранней весной, так все никак и не кончались, лили, не переставая, словно отмыть хотели Францию от присутствия кровавого Корсиканца. Фаддей осторожно оправил мундир, по сторонам огляделся. Ну, и куда ему идти в сем предместье парижском? Ничего, отыщет уж то, что ему надобно.
По берегу брела молодая женщина, ноги в жиже разъезжались, левой рукой молодуха к себе ребенка прижимала.
Солнце как-то внезапно разогнало серые тучи, ослепило на мгновение.
Тепло. Наконец-то она тепло почувствовала. Благодать-то какая, предивная! Как тоска безысходная, постепенно утихшая. На черемухе у церковки цвет первый показался. Значит, как отцветет она, и деньки солнечные не за горами. Теплые и ясные.
Одно лишь солнце ей добра желало. Жаль только, что сейчас вновь лицо свое за тучами упрятало. Как и люди, которые ей в жизни встречались. Впрочем, удивляться-то нечему – изгой она, женщина, у которой и мужа-то никогда не было, зато ребеночек имелся. На стороне, как говорить принято, прижитый…
Вот, опять проснулся Жан, закричал отчаянно. Личико пунцовым вмиг сделалось. Молодуха покачала ребенка, шепнула что-то успокаивающее. Да разве слова одни утешить могут? Голоден младенчик-то. И она… она тоже есть хочет. А им еще долго идти, на тот берег Сены перебраться надобно.
Кто-то подошел сзади. Господи, кто? Кому до нее дело появилось?
– Ты – Мари, что ль? – спросил незнакомец, одетый в мундир русской армии.
Молодуха вскинулась испуганно, нога оскользнулась, ушла в пустоту.
Всплеск воды, Сена жадно на глубину потянула.
– Жан! – закричала она в ужасе, вытягивая руки вверх, чтоб ребенка над водой удержать. – Помогите!
Какое там – одежда на дно тянет. Только б Жан не захлебнулся, господи!
Незнакомец схватил ее за плечи, из воды потянул. Она задыхалась, откашливалась судорожно. Жан кричал надрывно. Господи, кричит! Какое счастье!
Когда незнакомец опустил ее на траву, сел рядом, отфыркиваясь, и на вполне приличном французском спросил, в порядке ли дитя, Мари поняла, что все это не сон страшный.
– Кричит. Значит, живехонек, – испуганно прошептала молодуха.
Этот русский поглядывал на нее так дружелюбно, так ласково, что Мари даже задумалась поневоле, когда же ей-то люди в последний раз так улыбались?
Может, и никогда. Искоса глянула на своего спасителя – молод, на пару лет всего ее саму постарше будет. Глаза-то у него какие яркие, хоть лицо само печальное. Скорбное даже. А на щеке правой шрам застарелый.
Почему-то Жана ему дать подержать захотелось. А он глянул на этого маленького крикуна с такой любовью, что у Мари слезы к глазам тут же подступили. Никто ведь на малыша, кроме нее самой, с такой любовью не глядел.
– У него отцовские глаза, – прошептал незнакомец себе под нос. А потом спросил: – Ну, и как ты этого червячка назвала?
– Жан, – отозвалась она.
– Жан… А дальше?
Мари пожала плечами, отводя взгляд к Сене.
– А дальше – ничего.
И тут незнакомец засмеялся.
– Эге, так, значит, тебя Жаном звать, малыш… Ванюшкой по-нашему! – произнес он, покачивая головой. – Пузан! Эх, знал бы твой отец!..
Ее растерянность была полнейшей, всепоглощающей. Неуверенно она взяла Жана из рук незнакомца. Безумный, что ли?
– У Жана нет отца, – произнесла сухо. – Так чему ж тут смеяться?
А этот странный русский как будто и не слышал, что она говорит, смотрел неотрывно.
– Ты ведь Мари, да? – спросил, наконец.
– Да, – все больше изумляясь, отозвалась она. – А ты… ты меня откуда знаешь?
– Я искал тебя по всему предместью. Вот меня вслед тебе и отправили.
Мари была поражена.
– Но кто ты? И вообще, откуда?
– Фаддей, – представился русский, – Фаддей Булгарин. Я и впрямь из России. Там судьба с Рудольфом Дижу свела.
Мари подскочила, словно змеей ужаленная.
– Не смей говорить даже о нем! – выкрикнула она. – Не смей, слышишь?! Нет такого человека на свете!
В ее зеленых глазах полыхала неприкрытая ненависть. Фаддей поднялся. А когда шагнул к ней, молодуха осторожно ребенка от него прикрыла.
– Ступай прочь! – крикнула.
– Нет, я не уйду, – спокойно отозвался Булгарин. – Допреж ты меня выслушаешь, – и ухватил Мари за мокрый рукав. Она попятилась. – Да послушай же ты! Он любил тебя. И хотел вернуться к тебе.
Из глаз Мари фонтаном брызнули слезы.
– Нет, это неправда! Не хотел он! Он бросил меня, как последний трус! Меня и Жана! Да ты хоть знаешь ли, что мне пережить пришлось? Знаешь? Да они со мной как с гулящей девкой обращались! А он… трус! – Мари рухнула на колени и зарыдала.
Фаддей присел рядом на корточки.
– Мари, все, что ты говоришь, сущая правда. Но и я правду рассказываю. Он одумался. Он мне о тебе рассказывал. И так хотел увидеть Жана, честно! Его последние слова о тебе были.
Мари замерла.
– Его последние слова?.. Так он… он погиб?
Фаддей молча кивнул головой. Слезы вновь хлынули из глаз девушки. Все ее тело содрогалось от рыданий. Фаддей осторожно приобнял Мари за плечи. Она доверчиво уткнулась лицом в его грудь и всхлипнула.
– Я… я ведь любила его, – прошептала девушка. Фаддей вновь молча кивнул в ответ головой. Какие уж тут слова.
Когда она успокоилась, Булгарин все же решился:

– Мари, скажи, как вы живете тут с Жаном?
Девушка тут же съежилась, насторожилась.
– О чем это ты, не пойму…
– Да что тут понимать… Ну… ты счастлива? – Мари всхлипнула, отирая слезы. Да толку-то отирать, вон новые рекой хлынули!
– У меня не жизнь, а ад сущий, – прошептала она. – Одной о малыше заботиться приходится, на себя времени уж не хватает. Для отца моего Жана как и нет на свете. А люди со мной, ровно с ведьмой какой-то обращаются. Кончится тем, что и впрямь убьют меня…
– Они кого угодно убить готовы, – мрачно вздохнул Фаддей, – Рудольфа, тебя, меня. На то они и… люди, – Булгарин помолчал немного. – Мари, а все же избавиться от страданий можно. Непросто, но того стоит.
Мари вскинула на него недоумевающе глаза, а он продолжил:
– Я в Россию вскорости возвращаюсь, Мари. Жить там тоже непросто, но душа там вольнее дышит, чем после ваших всех революций да корсиканцев с гильотинами и войнами. Поехали со мной, коли здесь тебе несладко.
Мари ошарашенно глядела на странного русского.
– Ты… Ты хочешь взять меня с собой?
Он кивнул.
– Но… – прошептала девушка, – но в России же все дикие, там страшно… Я не знаю, как… Говорят, там люди друг друга едят!
– Мари, – перебил он ее, – там не страшнее, чем здесь, уж поверь мне. И людоедов там нет, вместе с армией Корсиканца все сюда перебрались…
– Но… – окончательно разволновалась Мари, – но зачем я тебе? У меня ведь и нет ничего за душой, Фаддей!
– Зато у меня на краюху хлеба медяков всегда найдется.
И торопливо вытащил мешочек с деньгами, всунул ей в руки.
– Вот, это тебе, Мари, – решительно произнес Булгарин. – Я Дижу много чем обязан. Считай, что это от него.
Они молча шли по берегу Сены.
– Завтра наш полк домой возвращается, – сказал, наконец, Фаддей. – У тебя ночь, чтобы все решить, Мари. Так или иначе, эти деньги – твои. Какое-то время ты сможешь на них прожить, но рано или поздно они все равно закончатся.
И замер, глядя ей в глаза.
– Перед рассветом я приду сюда, на это же самое место, и буду ждать тебя, – решительно произнес Булгарин. – Когда солнце взойдет, я уйду – с тобой или без тебя. Но я был бы счастлив, право слово, счастлив, если б ты с Жаном отправилась со мной.
Ее зеленые глаза блеснули.
– Ты и вправду хочешь увезти меня? – все еще недоверчиво спросила Мари. – Но мы же даже не знаем друг о друге ничего.
– Так по дороге и познакомимся, – улыбнулся Фаддей.
Она покачала головой, а потом улыбнулась – впервые за очень долгое время улыбнулась.
– Это… это все так необычно. Но я пока не буду даже думать об этом. Да… Да, я поеду с тобой. Словно бог все мои молитвы услышал, честно! – и протянула деньги Фаддею. – Забери. У тебя сохраннее будут. Обещаешь мне, что дождешься меня завтра?
Фаддей кивнул:
– Обещаю. А ты… ты пообещаешь, что придешь?
– Да, – улыбнулась Мари. Счастливо улыбнулась! – Ты только дождись меня завтра, ладно?
– …Вы – ничтожество, Фиглярин!..
Ночь рваными серыми клочьями висела над Петербургом, непрерывно заметая белым, густым и влажным снегом прямые, как стрела, улицы и проспекты города, освещенные бледным светом то и дело скрывающейся в облаках луны. Черное литое кружево оград и мостов стало заметнее, поменявшись цветом и местами с привычным понятием тени – тень стала белой; а черное упругое естество литья, не имея других оттенков, сливалось с ночью, как ледяная бушующая Нева в тесном гранитном корсете.
Он не пойдет домой. Не хочется. Сегодня не хочется…
Ледяное ночное небо, казалось, рухнуло в Неву и жестоко терзало своими черными пальцами-фонарями бледные останки луны.
Булгарин, ежась под порывами ветра, уже в третий раз доходил до своего дома и поворачивал обратно, не в силах вернуться и заговорить с Мари.
Мари… Так и не ставшая любимой, но любящая, готовая на все ради него – даже забыть Дижу готовая. А может, и забыла?
Сознание, отзывающееся тяжелой головной болью, отказывалось воспринимать сегодняшние оскорбления великого поэта, разваливаясь на мелкие мозаичные куски безумной, кричаще-нелепой, аляповатой мозаики. Мозаики его образов, его воспоминаний. Что-то давнее, невнятное и давно забытое беспокоило его в этой нескончаемой кавалькаде скалящих зубы воспоминаний, превращавшихся в уродливых ведьм. Все воспоминания – даже самые прекрасные – со временем становятся монстрами.
Нет, он не пойдет домой. Он пойдет в церковь…
…Высоко под сводами церкви два белоснежных ангела, чуть приподняв крылья, удобно устроились у окна друг напротив друга и уже много лет подряд вели неспешную, хоть и молчаливую беседу. Их тонкие профили были повернуты друг к другу, нежные белые руки вскинуты вверх в пылу вечного теологического спора, и не видно конца их божественным откровениям, лишенным земных помыслов. Только проплывающие год за годом по петербургскому небу облака напоминают им о течении земного времени, неумолимо отмеряющего смертным их короткий земной путь.
У одного ангела лицо Полины, а вот у второго…
Они, как обычно, не удостаивают ни единым взглядом грешника, стоящего внизу.
– Фаддей, мон ами! Батюшка, я ведь еле-еле тебя отыскала!
Мари… Разыскала, и в самом деле разыскала.
– Знаешь, что говорят мне эти ангелы? – Фаддей обнял спутницу. – Настанет черед – и все ваши деяния, уважаемые, рассудит высший, неподкупный суд. А пока…
– Что? – выдохнула Мари испуганно.
– А пока – живите как знаете. Идем домой, милочка…
Булгарин вскинул напоследок голову, словно прощался с белоснежными существами у окна, и вздрогнул. У второго ангела было лицо Рудольфа Дижу.
…Дома Фаддей прошел в кабинет, зажег свечи и вновь затворился от всех. На письменном столе лежала стопка чистой бумаги. Булгарин обмакнул перо в чернила и вывел первую фразу новой статьи:
«В современной культуре немало парадоксов. Главнейший из них —война. Но оставим сегодня войну. Я хочу сказать о другом…»
Быль с элементами небыли
Послесловие историка
Не хочу присваивать себе чужого и признаюсь перед читателями, что уже многие прежде меня пускались странствовать на крыльях воображения…
    Фаддей Булгарин
Герой целого романа? И это Фаддей Булгарин?! А как быть с тем, что величайший авторитет для любого русского читателя, Александр Сергеевич Пушкин относился к Булгарину просто с неприкрытой ненавистью? Но другой Александр Сергеевич – Грибоедов считал его своим верным другом. А как быть с тем, что жизнь его напоминает исторический роман с приключениями. В ней и в самом деле есть все – войны, восстания и слава. Так каким же был он, Фаддей Венедиктович Булгарин?
Ну, во-первых, тем самым человеком, что на протяжении всей своей жизни оказывался в двойственной ситуации. Во-вторых, Булгарин и в самом деле пользуется незавидной репутацией: «Видок Фиглярин», ренегат, агент IIIотделения, стукач и оппонент Пушкина, а также… российский великодержавный шовинист. Просто кошмар, да и только! То есть он тот, кому быть героем романа не есть прилично. Но, может, это слишком опрометчивое и советско-энциклопедическое утверждение? И все вранье, начиная с его имени. Потому что не Фаддей, а… Тадеуш.
В письме историку Теодору Нарбуту в 1836 году Булгарин писал: «Jestem litwinem». To есть: «Я – литвин». Во всяком случае «не русским» Фаддей/Тадеуш ощущал себя с самого детства.
Он родился в тот момент, когда Польша теряла последние остатки независимости. Отец участвовал в восстании Тадеуша Костюшко и сына назвал в его честь. Позже, даже в воспоминаниях, Булгарин ни словом не упоминал об этом, как и о том, что отец его был сослан за убийство русского генерала.
Как-то остановившийся в несвижском доме Булгариных генерал Иван Ферзен, только что разгромивший Костюшко при Мацеёвицах, подарил маленькому Тадеушу детскую сабельку и деревянную лошадку. Тот бросился ему на шею со словами:
– Ты хороший дядя, я не буду тебя убивать, даже если мне дядя Костюшко прикажет!
Можно себе представить оторопь генерала!
Он не изменится и тогда, когда окажется в кадетах Сухопутного шляхетского корпуса в Петербурге, где проучится с 1798 по 1805 годы. И станет говорить однокашникам: «Вот выучусь военному ремеслу, уйду к ляхам и буду бить вас, москалей!»
За что сам был не раз бит соучениками, но от слов своих не отказывался. Никогда. А ведь он попал в кадетский корпус практически без протекции, с плохим знанием русского языка. И прошел через все насмешки сокурсников, а со временем даже начал сочинять по-русски, и успешно.
А теперь вообразите себе молодого человека восемнадцати лет от роду, красавца улана в полку Его Высочества цесаревича Константина. Там он оказался тоже чудом – Константин Павлович благоволил к полякам. С полком своим он был в походах 1805, 1806 и 1807 годов. И отличился в сражении при Фридланде, а затем участвовал в русско-шведской войне 1808 – 1809 годов. Осенью 1807 года красавец улан получает извещение о награждении его первой в жизни медалью за военную кампанию. Как писал сам Фаддей (а теперь уж он точно только Фаддей, о Тадеуше остается все меньше и меньше памяти) Булгарин в своих воспоминаниях, «… в каждом звании, в каждом сословии для человека есть счастливые минуты, которые приходят только однажды и никогда уже не возвращаются. В военном звании, которому я посвятил себя от детства, – три высочайших блаженства: первый офицерский чин, первый орден, заслуженный на поле сражения, и… первая взаимная любовь».
Заметьте, что герой романа вовсе не думает посвящать себя с детства военному делу и близок к реальному Фаддею Булгарину только «первой взаимной любовью».
«Как я был счастлив, получив за Фридландское сражение Анненскую саблю! Не знаю, чему бы я теперь так обрадовался. Тогда ордена были весьма редки и давались только за отличие. Покровителей у меня не было. Сам государь подписывал все рескрипты…»
Что и говорить, для Фаддея – сына польского мятежника, соратника Костюшко, сосланного русским правительством в Сибирь, – получение ордена Святой Анны третьей степени значило очень много.
Казалось бы, судьба благоволит к милому молодому человеку. Но… В двадцать лет в самый благоприятный момент влюбленный офицер сбегает со службы в маскарад, где его встречает патрон, цесаревич Константин. В итоге… Да, а что в итоге? Гауптвахта, гнев начальства и перевод в Кронштадтский гарнизонный полк, а затем в Ямбург. Кстати, увольняют Фаддея в конце концов с очень плохим аттестатом.
Но унывать наш герой вовсе не собирается. Выйдя в отставку в чине подпоручика, Фаддей отправляется в Великое герцогство Варшавское с намерением поступить уже в польскую армию. Поскольку офицерских вакансий там не оказалось, Булгарину посоветовали поступить на французскую службу. Вы помните, что героя романа на французскую службу заталкивают силой. Тут же все наоборот. Фаддей оказывается во втором полку улан Висленского легиона, состоявшего из поляков, а затем в восьмом полку линейных шеволжеров-улан. Со своим полком он воюет в Испании (помните, в романе такая возможность только рассматривается вскользь – мол, неведомо, куда пошлют воевать-то), а в 1812 году попадает в корпус маршала Удино (а не Даву, как в книге), действовавшего в Литве и в Белоруссии против графа Витгенштейна. И никаких угрызений совести – мол, по родному краю иду, родную землю топчу.
Более того, через много лет Булгарин признавался своему соратнику по журналистскому делу Н.Гречу: «…если б лавочка Наполеоновская не обрушилась, я теперь возделывал бы где-нибудь виноград на Луаре! Судьба решила иначе, и я покорился ей». Судьба решила против Булгарина.
Кстати, к великому Корсиканцу реальный Булгарин никакой ненависти не испытывал. Как пишет в своем очерке о Булгарине его приятель Н.И. Греч: «Коротким друзьям своим из либералов поверял за тайну, что на переправе Наполеона через Березину при Студянке (деревне, принадлежавшей его матери) он был одним из тех польских улан, которые по рыхлому льду провели лошадь, несшую полузамерзшего императора французов»[2 - Н.И. Греч. «Записки моей жизни».].
Может быть, большой сочинитель наш Булгарин? Да нет. Дело в том, что его слова подтверждаются капитаном гвардейского польского уланского полка Юзефом Залуским, который пишет в своих воспоминаниях: «Первый брод на Березине на наших глазах испытал офицер восьмого полка Лубеньского с помощью нескольких улан; это был прославленный позднее российский литератор Булгарин!»[3 - Jozef Zaluski. Wspomnienia о pulku lekkokonnym polskim gwardyi Napoleona I. Krakow, 1865.]
А вот герой романа спасти пытается не Наполеона, а свою возлюбленную…
В 1813 году Булгарин участвовал со своим полком в сражении при Бауцене. Булгарин описал это сражение в очерке «Знакомство с Наполеоном», напечатанном в собрании его сочинений, откуда и придется позаимствовать два диалога Фаддея с Наполеоном:
«Давно ли Вы служите?» – спросил он меня.
«Это мое ремесло, Ваше Величество: имея шестнадцать лет от роду, я познакомился с пушечными выстрелами».
Думается, герой романа промолчал бы. Промолчал так же упрямо, как молчал под прицелом маршала Даву.
Следующий диалог с Наполеоном не менее колоритен. Он происходит после того, как Булгарин удачно выполнил поручение императора. Тогда-то и происходит его производство в капитаны французской службы:
«Бертье, запишите имя господина офицера! – сказал Наполеон. Потом сел на лошадь и оборотясь ко мне, промолвил: – Я говорил о вас с вашими подчиненными, я доволен вами. Если вы будете в чем иметь нужду, отнеситесь прямо ко мне и припомните наше знакомство под Бауценом: прощайте! Желаю вам скоро быть капитаном!»
Я поклонился, и Наполеон уехал шагом к эскадронам гвардейских улан… Через час… я прибыл в полк, и первое слово, которым меня встретил мой полковник, было: «Здравствуйте, господин капитан!» …мы с приятелями распили от радости несколько кувшинов старого вина и через час пошли встречать лбом пули, которые не разбирают ни капитанов, ни поручиков».
Выдумка это булгаринская, не выдумка ли, не суть даже важно. Важно другое, что Булгарин заслужил под наполеоновскими знаменами чин капитана и орден Почетного Легиона.
Но все кончилось пленом, которого он, в отличие от героя романа, не искал. И попал Фаддей в руки не казакам, а прусскому партизану Коломбому, после чего был отправлен сначала в Пруссию, а затем в Россию. Кстати, на всех портретах партизан Коломбом отчаянно напоминает вербовщика рекрутов из только что прочитанного вами романа…
Отныне ему надо устраивать жизнь с самого начала, не оглядываясь на прошлое. С военной службой покончено навсегда. Он все-таки родом хоть из мелкой, однако аристократии, так что не пойдешь ни в приказчики, ни в учителя.
А что знает и умеет Фаддей? Начитан, умен, пишет недурно. В Польше Булгарин сошелся с членами виленского университетского кружка просветителей (вот откуда появляется в романе студиозус, да только геттингемский!) и начал писать. И вот теперь Булгарин решает продолжить литературные занятия и через два года получает разрешение на издание журнала «Северный архив». Вот где проявляются его ум и понимание общества! «Архив» создавался как журнал по истории и географии, нечто аналогичное нашему «Вокруг света». Редактор и владелец с самого начала проводит философию «здравого смысла»: «Nihil ager quod non prosit» – «Трудись лишь с пользой».
Булгарин и в самом деле очень увлекался историей и публиковал много архивных документов, привлекал к работе соотечественников и… очень здорово по тем временам критиковал более чем услужливо-официальную «Историю государства Российского» Карамзина. Он тщательно следит за точностью, ссылками и указаниями источников. В поисках интересных публикаций проникал даже в частные архивы и библиотеки. Как писал будущий декабрист А.А. Бестужев-Марлинский, «„Северный архив” с фонарем археологии опускался в неразработанные еще рудники нашей старины и собиранием важных материалов оказал большую услугу русской истории».
Но одной историей дело не ограничивается, ведь Булгарин просто неугомонен. Уже через год выходит приложение «Литературные листки», где Фаддей вводит новые жанры, популярные в Западной Европе: фельетон, бытописательский, исторический очерк, утопию и антиутопию.
Булгарину важны интерес публики и коммерческий успех. Если ты пишешь – тебя должны читать! И тогда ты сам начнешь диктовать моду. Фаддей не стесняется говорить о тиражах и гонорарах, которые, с его точки зрения, есть показатель успеха! Его собственный роман «Иван Выжигин» имел фантастический по тем временам тираж – семь тысяч экземпляров и разошелся мгновенно!



Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 [ 16 ] 17
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?

 

ВЫБОР ЧИТАТЕЛЯ

главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

СЛУЧАЙНАЯ КНИГА
Copyright © 2004 - 2018г.
Библиотека "ВсеКниги". При использовании материалов - ссылка обязательна.