read_book
Более 7000 книг и свыше 500 авторов. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

Литература
РАЗДЕЛЫ БИБЛИОТЕКИ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ КНИГ

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ АВТОРОВ

ПАРТНЕРЫ



ПОИСК
Поиск по фамилии автора:

ЭТО ИНТЕРЕСНО

Ðåéòèíã@Mail.ru liveinternet.ru: ïîêàçàíî ÷èñëî ïðîñìîòðîâ è ïîñåòèòåëåé çà 24 ÷àñà ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ
По всем вопросам писать на allbooks2004(собака)gmail.com



без суеты.
Здесь тоже было "надо", звучало в полную силу, а страх почему-то не
проходил. И чем ближе подползали стрелки ходиков к намеченному сроку, тем
сильнее колотился в нем этот странный, безадресный, обезоруживающий его
страх. И чтобы унять его, чтобы заставить самого себя шагнуть за порог в
темную ночь, Егор, дождавшись, когда Харитина из горницы вышла, трижды
перекрестился вдруг на Тихвинскую божью матерь. Неумело, торопливо и
нескладно. А прошептал уж совсем несуразное:
-- Господи, не ворую ведь, а краду только. Ей-богу, украду разик, а
больше никогда не буду. Честное слово, крест святой. Разреши уж, царица
небесная, не расстраивайся... Для хорошего человека беру.
Тут Харитину вынесло, и молитву пришлось прервать. И поэтому Егор пошел
на разбойное свое дело со смущенной душой.
Двенадцать часов выбрал, полночь, самое воровское время. Тишина в
поселке стояла, только псы перебрехивались. И ни людей, ни скотов, будто
вымерли все.
Шесть раз он мимо той доски прошел. Шесть раз сердце в нем обрывалось:
нет, не со страху, не потому, что попасться боялся, а потому, что преступал.
Через черту преступал, и то смятение, которое испытывала сейчас душа его,
было во сто крат горше любых наказаний.
А как доски со склада за восемь улиц к Нонне Юрьевне волок, об этом
вроде забыл потом. Силился вспомнить и не мог. И понять не мог, как же это
он одни двадцать дюймовых досок в шесть метров длиной допереть умудрился и
не надорвался при этом. И сколько раз бегал, тоже не помнил. Должно, много:
враз больше трех не упрешь. Пробовал.
Только помнил, что на складе ни души не было и через ту третью доску
свободно можно было не двадцать- двести штук выволочь. Но он-то ровно
двадцать взял, как договаривались. Отволок, свалил у Нонны Юрьевны на задах
-- место это он еще загодя доглядел -- и домой пошел. Коленками, как
говорится, назад.
А наутро-воскресное утрецо было, ласковое!-- наутро надел Егор чистую
рубаху, взял личный топор и вместе с Колькой отправился к Нонне Юрьевне. И
так ему было радостно, так торжественно, что он останавливал каждого
встречного и маленько калякал. И хоть никому не было дела до забот Егора
Полушкипа, Егор сам на свои заботы любой разговор поворачивал:
-- За грибками ты, значит, навострился! Ну, везет, стало быть, отдыхай.
А у меня дела. Работа, понимаешь ли, серьезный вопрос.
А Колька отмалчивался, только вздыхал. Он вообще примолк что-то
последнее время. После того, как выменял компас на собачью жизнь. Но Егор
молчаливости этой оценить никак не мог, так как весь был поглощен
предстоящей работой. Не шабашкой, а плотницкой. Для души. Потому-то он и
Кольку с собою взял, а вот на шабашки не брал никогда. Там чему научишь-то?
Деньгу зашибать? А тут настоящее дело ожидалось, и учение тоже должно было
быть настоящим.
-- В работе, сынок, без суеты старайся. И делай как душа велит: душа
меру знает.
-- А почему, тять, ты про душу-то все говоришь? В школе вон учат, что
души вовсе никакой нету, а есть рефлексы.
-- Чего есть?
-- Рефлексы. Ну, это-когда чего хочется, так слюнки текут.
-- Правильно учат,-- сказал Егор, подумав.-- А вот когда не хочется, тогда
чего текет? Тогда, сынок, слезы горючие текут, когда ничего больше уж и не
хочется, а велят. И не по лицу текут-то слезы эти, а внутри. И жгут. Потому
жгут, что душа плачет. Стало быть, она все-таки есть, но, видать, у каждого
своя. И потому каждый должен уметь ее слушать. Чего она, значит, ему
подсказывает.
Говорили они неспешно, и слова обдумывая и дела, поскольку беседы вели
за работой. Колька держал, где требовалось, пилил, что отмерено, и гвозди
приловчился с двух ударов вгонять по самую шляпку. Первый удар -- аккуратно,
чтоб направить только, а второй -- с маху, так, чтоб шляпка утопла. Споро
работали: крышу перекрыли, крыльцо поставили, пол перебрали. А из остатков
Егор начал сооружать полки, чтобы книжки на полу не валялись. Особо когда ту
обнаружил, про индейцев.
Колька под рукой у него ходил. Помогал, чем мог, сам учился и очень
старался. Но раз в день непременно исчезал куда-то часа на два, а
возвращался обязательно хмурый. Егор все приглядывался, хмурость эту
замечая, но не расспрашивал: парень был самостоятельный и сам решал, что ему
рассказывать, а о чем молчать. И потому старался о другом говорить:
-- Главное дело, сынок, чтоб у тебя к работе всегда приятность была.
Чтоб петь тебе хотелось, когда ты труд свой совершаешь. Потому тут хитрость
такая: сколько радости пропето, столько обратно и вернется. И тогда все, кто
работу твою увидит, тоже петь захотят.
-- Если бы так было, все бы только и голосили. Сердитым Колька в то утро
с исчезновения-то своего вернулся. И говорил сердито.
-- Нет, сынок, не скажи. Радостной ложкой и пустые щи хлебать весело.
-- Если с мясом щи-то, так я и без ложки не заплачу.
-- Есть, Коля, для живота веселье, а есть -- для души.
-- Обратно для души! -- рассердился вдруг Колька.--Какой тут может быть
серьезный разговор, когда ты все про дух какой-то говоришь, про религию!
Нонна Юрьевна --а они в ее комнате доски-то для полок строгали -- в
разговор не встревала. Но слушала с вниманием, и внимание это Егор ценил
больше разговора. Потому при этих словах он на нее глянул и, рубанок
отложив, за махоркой полез. А Нонна Юрьевна, взгляд его растерянный поймав,
спросила вдруг:
-- А может, не про религию, Коля, а про веру?
-- Про какую еще веру?
-- Верно-правильно, Нонна Юрьевна, -- сказал Егор.-- Очень даже человек
верить должен, что труд его на радость людям производится. А если так он, за
ради хлебушка, если сегодня, скажем, рой, а завтра -- зарывай, то и тебе без
веселья, и людям без радости. И ты уж не на то смотришь, чтоб сделать, как
оно получше-то, как посовестливее, а на солнышко. Где висит, да скоро ли
спрячется. Скоро ль каторге этой да стыду твоему смертному отпущение
настанет. Вот тут-то о душе-то и вспомнишь. Обязательно даже вспомнишь, если
не бессовестный ты шабашник, если жив в тебе еще настоящий рабочий человек.
Мастер жив уважаемый. Мастер!..
Голос его вдруг задрожал, Егор поперхнулся, в махорку свою уставился. А
когда цигарку сворачивать стал, то пальцы у него сразу не послушались:
махорка с листика ссыпалась, и листик тот никак сворачиваться не хотел.
-- Вы здесь курите, Егор Савельич,-- сказала Нонна Юрьевна. -- Курите
здесь, пожалуйста.
Улыбнулся Егор ей. Аж губы подпрыгнули.
-- Да уж, стало быть, так, Нонна Юрьевна. Стало быть, так, раз оно не
этак.
А Колька молчал все время. Молчал, смотрел сердито, а потом спросил
неожиданно:
-- А сколько раз в день щенков кормить надо, Нонна Юрьевна?
-- Щенков? -- растерялась Нонна Юрьевна от этого вопроса.-- Каких щенков?
-- Собачьих,-- пояснил Колька.
-- Н-не знаю,-- призналась она.-- Наверно...
И тут в дверь постучали. Не кулаком: костяшками, по-городскому. И Нонне
Юрьевне от этого стука еще раз растеряться пришлось:
-- Да, да! Кто там? Войдите!
И вошел Юрий Петрович Чувалов. Новый лесничий.
О т а в т о р а
Вот тут бы и точку поставить, читатель досочинит. Непременно досочинит
счастливый
конец и навсегда отложит эту книжку. Может, зевнет даже. Но простит,
наверно: счастливые концы умилительны, а от умиления до прощения -- рукой
подать.
Только Егор не просит. Молча смотрит он на меня светлыми, как родное
небо, глазами, и нет во взгляде его ни осуждения, ни порицания, ни гнева:
несогласие есть.
И поэтому я продолжаю. Песню, которую начал, надо допеть до конца.
14
Никогда в жизни не было у Кольки своей собаки. Знакомых -- весь поселок,
а вот своей собственной, от щенка вскормленной, такой не было. И учить ее не
приходилось, а дрессировать -- тем более. Обидно, конечно.
А вот у Вовки собаки не переводились. Не успеет Федор Ипатыч одну
пристрелить, как тут же другую заводит. Прямо в тот же день, а может, даже и
раньше.
Федор Ипатыч собак собственных уничтожал не по жестокости сердца и не
по пьянке, а совсем на трезвую голову. Собака -- это ведь не игрушка, собака
расходов требует и, значит, должна себя оправдывать. Ну, а коли состарилась,
нюх потеряла или злобу порастратила, тогда не обессудь: за что кормить-то
тебя? Кормить, конечно, не за что, но чтобы она, собака эта, с голоду во
дворе не подохла, Федор Ипатыч ее самолично на собственном огороде из ружья
пристреливал. Из гуманных, так сказать, соображений. Пристреливал, шкуру
собачникам сдавал (шестьдесят копеек платили!), а тушу под яблоней
закапывал. Урожаистые были яблоньки, ничего не скажешь.
И нынче у них но дворе здоровенная псина на цепи билась. Небо черное,
глаза красные, рык с надрывом и клыки что два ножа. Даже Вовка Пальмы этой
остервенелой побаивался, даром что выросли рядышком. Не то чтобы совсем
боялся, но остерегался. Береженого бог бережет -- эту пословицу Вовка еще в
зыбке выучил: часто повторяли.
На цепи, значит, перед входом Пальма металась, а на задах, за банькой,
в старой железной бочке Цуцик жил. Тот самый, чью жизнь не часы, а компас
отмеривал: пока нравился компас этот Вовке, жив был Цуцик. Мог и хвостом
помахать, и косточке порадоваться.
Правда, хвостом махать куда чаще приходилось, чем косточкам радоваться.
И не потому, что Вовка извергом каким-то там рос: забывал просто, что собаки



Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 [ 20 ] 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?

 

ВЫБОР ЧИТАТЕЛЯ

главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

СЛУЧАЙНАЯ КНИГА
Copyright © 2004 - 2020г.
Библиотека "ВсеКниги". При использовании материалов - ссылка обязательна.