read_book
Более 7000 книг и свыше 500 авторов. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

Литература
РАЗДЕЛЫ БИБЛИОТЕКИ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ КНИГ

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ АВТОРОВ

ПАРТНЕРЫ



ПОИСК
Поиск по фамилии автора:

ЭТО ИНТЕРЕСНО

Ðåéòèíã@Mail.ru liveinternet.ru: ïîêàçàíî ÷èñëî ïðîñìîòðîâ è ïîñåòèòåëåé çà 24 ÷àñà ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ
По всем вопросам писать на allbooks2004(собака)gmail.com



потому что мне в голову лезли разные мысли, и я старался найти для Шишкина
какой-нибудь выход. Если б я рассказал об этом Ольге Николаевне, то Ольга
Николаевна сразу вернула бы Шишкина в школу, но я боялся что тогда все
считали бы меня ябедой. Мне очень хотелось поговорить об этом с кем-нибудь,
и я решил поговорить с Ликой.
- Слушай, Лика, - спросил я ее. - У вас в классе девчонки выдают друг
дружку?
- Как это - выдают?
- Ну, если какая-нибудь ученица чего-нибудь натворит, то другая ученица
скажет учительнице? Был у вас в классе такой случай?
- Был, - говорит Лика. - Недавно Петрова сломала на окне гортензию, а
Антонина Ивановна подумала на Сидорову и хотела наказать ее, сказала, чтоб
родители пришли в школу Но я видела, что это Петрова сломала гортензию, и
сказала об этом Антонине Ивановне.
- Зачем же тебе нужно было говорить? Значит, ты у нас ябеда!
- Почему - ябеда? Я ведь правду сказала. Если б не я, Антонина Ивановна
наказала бы Сидорову, которая совсем не виновата,
- Все равно ябеда, - говорю я. - У нас ребята не выдают друг друга.
- Значит, ваши ребята сваливают один на другого.
- Почему - сваливают?
- Ну, если б ты в классе сломал гортензию, а учительница подумала на
другого...
- У нас, - говорю, - гортензии не растут. У нас в классе кактусы.
- Все равно. Если бы ты сломал кактус, а учительница подумала на Шишкина,
и все бы молчали, и ты бы молчал, значит, ты свалил бы на Шишкина.
- А у Шишкина разве языка нету? Он бы сказал, что это не он, - говорю я.
- Он мог сказать, а его все-таки подозревали бы.
- Ну и пусть подозревали бы. Никто же не может доказать, что это он, раз
это не он.
- У нас в классе не такой порядок, - говорит Лика. - Зачем нам, чтоб
кого-нибудь напрасно подозревали? Если кто виноват, сам должен признаться, а
если не признается, каждый имеет право сказать.
- Значит, у вас там все ябеды.
- Совсем не ябеды. Разве Петрова поступила честно? Антонина Ивановна
хочет вместо нее другую наказать, а она сидит и молчит, рада, что на другую
подумали. Если б я тоже молчала, значит, я с ней заодно. Разве это честно?
- Ну ладно, - говорю я. - Этот случай совсем особенный. А не было у вас
такого случая, чтоб какая-нибудь девочка не явилась в школу, а дома
говорила, что в школе была?
- Нет, у нас такого случая не было.
- Конечно, - говорю я. - Разве у вас такое может случиться! У вас там все
примерные ученицы.
- Да, - говорит Лика, - у нас класс хороший. А разве у вас был такой
случай?
- Нет. У нас, - говорю, - нет. Такого случая еще не было.
- А почему ты спрашиваешь?
- Так просто. Интересно узнать
Я перестал разговаривать с Ликой, а сам все время думал о Шишкине. Мне
очень хотелось посоветоваться с мамой, но я боялся, что мама сейчас же
сообщит об этом в школу, и тогда все пропало. А мама и сама заметила, что со
мной что-то неладное творится. Она так внимательно поглядывала на меня
иногда, будто знала, что я о чем-то хочу поговорить с ней. Мама всегда
знает, когда мне нужно что-то сказать ей. Но она никогда не требует, чтоб я
говорил, а ждет, чтоб я сам сказал. Она говорит: если что-нибудь случилось,
то гораздо лучше, если я сам признаюсь, чем если меня заставят это сделать.
Не знаю, как это мама догадывается. Наверное, у меня просто лицо такое, что
на нем все как будто написано, что у меня в голове. И вот я так сидел и все
поглядывал на маму и думал, сказать ей или не сказать, а мама тоже нет-нет
да и взглянет на меня, словно ждет, чтоб я сказал. И мы долго так
переглядывались с ней, и оба только делали вид: я - будто книжку читаю, а
она - будто рубашку шьет. Это, наверно, было бы смешно, если бы мне в голову
не лезли грустные мысли о Шишкине.
Наконец-таки мама не вытерпела и, усмехнувшись, сказала:
- Ну, докладывай, что у тебя там?
- Как это - докладывай? - притворился я, будто не понимаю.
- Ну говори, о чем хочешь сказать.
- О чем же я хочу сказать? Ни о чем я не хочу сказать, - стал я
выкручиваться, а сам уже чувствую, что сейчас же обо всем расскажу, и рад,
что мама сама об этом заговорила, так как легче сказать, когда тебя
спрашивают, чем когда не спрашивают вовсе.
- Будто я не вижу, что ты о чем-то хочешь сказать! Ты уже три дня ходишь
как в воду опущенный и воображаешь, что никто этого не замечает. Ну, говори,
говори! Все равно ведь скажешь. Что-нибудь в школе случилось?
- Нет, не в школе, - говорю. - Да нет, - говорю, в школе.
- Что, опять небось получил двойку?
- Ничего я не получил.
- Что же с тобой случилось?
- Да это не со мной вовсе. Со мной ничего не случилось.
- С кем же?
- Ну, с Шишкиным.
- А с ним что же?
- Да не хочет учиться.
- Как - не хочет?
- Ну, не хочет, и все!
Тут я увидел, что проговорился, и подумал: "Батюшки, что же я делаю? А
вдруг мама завтра же пойдет в школу и скажет учительнице!"
- Что же, Шишкин уроков не делает? - спросила мама. - Двойки получает?
Я увидел, что не совсем еще проговорился, и сказал;
- Не делает. По русскому у него двойка. Совсем не хочет по русскому
учиться. У него с третьего класса запущено.
- Как же он в четвертый-то класс перешел?
- Ну, не знаю, - говорю. - Он к нам из другой школы перевелся. В третьем
классе у нас не учился.
- Почему же учительница не обратит на него внимания? Его подтянуть надо.
- Так он, - говорю, - хитрый, как лисица! Что на дом задано, спишет, а
когда в классе диктант или сочинение, не придет вовсе.
- А ты бы занялся с ним. Ведь думаешь о товарище, огорчаешься из-за него,
а помочь не хочешь.
- Поможешь, - говорю, - ему, когда он сам не хочет заниматься!
- Ну, ты растолкуй ему, что учиться надо, подействуй на него. Ты вот
сумел взяться за дело сам, а ему помощь нужна. Попадется ему хороший
товарищ, и он выправится, и из него настоящий человек выйдет.
- Разве я ему плохой товарищ? - говорю я.
- Значит, не плохой, если думаешь о нем.
Мне стало очень стыдно, что я не сказал маме всей правды, поэтому я
поскорей оделся и пошел к Шишкину, чтоб поговорить с ним как следует.
Странное дело! Почему-то именно в эти дни я по-настоящему подружил с
Шишкиным и по целым дням думал о нем. Шишкин тоже изо всех сил привязался ко
мне. Он скучал по школьным товарищам и говорил, что теперь, кроме меня, у
него никого не осталось.
Когда я пришел, Костя, его мама и тетя Зина сидели за столом и пили чай.
Над столом горела электрическая лампочка под большим голубым абажуром, и от
этого абажура вокруг было как-то сумрачно, как бывает летним вечером, когда
солнышко уже зашло, но на дворе еще не совсем стемнело. Все очень
обрадовались моему приходу. Меня тоже усадили за стол и стали угощать чаем с
баранками. Костина мама и тетя Зина принялись расспрашивать меня о моей
маме, о папе, о том, где он работает и что делает. Костя молча слушал наш
разговор. Он опустил в стакан с чаем половину баранки. Баранка постепенно
разбухала в стакане и становилась все толще и толще. Наконец она раздулась
почти во весь стакан, а Костя о чем-то задумался и как будто совсем позабыл
о ней.
- О чем это ты там задумался? - спросила его мама.
- Так просто. Я думаю о моем папе. Расскажи о нем что-нибудь.
- Что же рассказывать? Я тебе уже все рассказала.
- Ну, ты еще расскажи.
- Вот любит, чтоб ему об отце рассказывали, а сам ведь и не помнит его, -
сказала тетя Зина.
- Нет, я помню.
- Что же ты можешь помнить? Ты был грудным младенцем, когда началась
война и твой папа ушел на фронт.
- Вот помню, - упрямо повторил Шишкин. - Я помню: я лежал в своей
кроватке, а папа подошел, взял меня на руки, поднял и поцеловал.
- Не можешь ты этого помнить, - ответила тетя Зина. - Тебе тогда три
недели от роду было.
- Нет. Папа ведь приходил с войны, когда мне уже год был.
- Ну, тогда он забежал на минутку домой, когда его часть проходила через
наш город. Тебе про это мама рассказывала.
- Нет, я сам помню, - обиженно сказал Костя. - Я спал, потом проснулся, а
папа взял меня на руки и поцеловал, а шинель у него была такая шершавая и
колючая. Потом он ушел, и я больше ничего не помню.
- Ребенок не может помнить, что с ним в год было, - сказала тетя Зина.
- А я помню, - чуть ли не со слезами на глазах сказал Костя. - Правда,
мама, я помню? Вот пусть мама скажет!
- Помнишь, помнишь! - успокоила его мама. - Уж если ты запомнил, что
шинель была колючая, значит, все хорошо помнишь.
- Конечно, - сказал Шишкин. - Шинель была колючая, и я помню и никогда не
забуду, потому что это был мой папа, который на войне погиб.
Шишкин весь вечер был какой-то задумчивый. Я так и не поговорил с ним, о
чем хотел, и скоро ушел домой.



Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 [ 20 ] 21 22 23 24 25 26 27 28 29
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?

 

ВЫБОР ЧИТАТЕЛЯ

главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

СЛУЧАЙНАЯ КНИГА
Copyright © 2004 - 2020г.
Библиотека "ВсеКниги". При использовании материалов - ссылка обязательна.