read_book
Более 7000 книг и свыше 500 авторов. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

Литература
РАЗДЕЛЫ БИБЛИОТЕКИ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ КНИГ

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ АВТОРОВ

ПАРТНЕРЫ



ПОИСК
Поиск по фамилии автора:

ЭТО ИНТЕРЕСНО

Ðåéòèíã@Mail.ru liveinternet.ru: ïîêàçàíî ÷èñëî ïðîñìîòðîâ è ïîñåòèòåëåé çà 24 ÷àñà ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ
По всем вопросам писать на allbooks2004(собака)gmail.com



несчастья и людская скверна, - короче, одним из тех, о ком мы говорим: "Что
делать, нужны и такие!" Эти бледные от нравственных или физических страданий
лица неведомы нарядному Парижу. Но Париж - это настоящий океан. Бросайте в
него лот, и все же глубины его вам не измерить. Не собираетесь ли обозреть и
описать его? Обозревайте и описывайте - старайтесь сколько угодно: как бы ни
были многочисленны и пытливы его исследователи, но в этом океане всегда
найдется область, куда еще никто не проникал, неведомая пещера, жемчуга,
цветы, чудовища, нечто неслыханное, упущенное водолазами литературы. К
такого рода чудищам относится и "Дом Воке".
Здесь две фигуры представляли разительный контраст со всей группой
остальных пансионеров и нахлебников со стороны. Викторина Тайфер, правда,
отличалась нездоровой белизной, похожей на бледность малокровных девушек;
правда, присущая ей грусть и застенчивость, жалкий, хилый вид подходили к
общему страдальческому настроению - основному тону всей картины, но лицо ее
не было старообразным, в движениях, в голосе сказывалась живость. Эта юная
горемыка напоминала пожелтелый кустик, недавно пересаженный в неподходящую
почву. В желтоватости ее лица, в рыжевато-белокурых волосах, в чересчур
тонкой талии проявлялась та прелесть, какую современные поэты видят в
средневековых статуэтках. Исчерна-серые глаза выражали кротость и
христианское смирение. Под простым, дешевым платьем обозначались девические
формы. В сравнении с другими можно было назвать ее хорошенькой, а при
счастливой доле она бы стала восхитительной: поэзия женщины - в ее
благополучии, как в туалете - ее краса. Когда б веселье бала розоватым
отблеском легло на это бледное лицо; когда б отрада изящной жизни округлила
и подрумянила слегка впалые щеки; когда б любовь одушевила эти грустные
глаза, - Викторина смело могла бы поспорить красотою с любой, самой
красивой, девушкой. Ей нехватало того, что женщину перерождает, - тряпок и
любовных писем. Ее история могла бы стать сюжетом целой книги.
Отец Викторины находил какой-то повод не признавать ее своею дочерью,
отказывался взять ее к себе и не давал ей больше шестисот франков в год, а
все свое имущество он обратил в такие ценности, какие мог бы передать
целиком сыну. Когда мать Викторины, приехав перед смертью к дальней своей
родственнице вдове Кутюр, умерла от горя, г-жа Кутюр стала заботиться о
сироте, как о родном ребенке. К сожалению, у вдовы интендантского комиссара
времен Республики не было ровно ничего, кроме пенсии да вдовьего пособия, и
бедная, неопытная, ничем не обеспеченная девушка могла когда-нибудь остаться
без нее на произвол судьбы. Каждое воскресенье добрая женщина водила
Викторину к обедне, каждые две недели - к исповеди, чтобы на случай
жизненных невзгод воспитать ее в благочестии. И г-жа Кутюр была вполне
права. Религиозные чувства открывали какое-то будущее перед этой отвергнутой
дочерью, которая любила отца и каждый год ходила к нему, пытаясь передать
прощенье от своей матери, но ежегодно натыкалась в отцовском доме на
неумолимо замкнутую дверь. Брат ее, единственный возможный посредник между
нею и отцом, за все четыре года ни разу не зашел ее проведать и не оказывал
ей помощи ни в чем. Она молила бога раскрыть глаза отцу, смягчить сердце
брата и, не осуждая их, молилась за обоих. Для характеристики их варварского
поведения г-жа Кутюр и г-жа Воке не находили слов в бранном лексиконе. В то
время как они кляли бесчестного миллионера, Викторина произносила кроткие
слова, похожие на воркованье раненого голубя, где и самый стон звучит
любовью.
Эжен де Растиньяк лицом был типичный южанин: кожа белая, волосы черные,
глаза синие. В его манерах, обращении, привычной выправке сказывался отпрыск
аристократической семьи, в которой воспитание ребенка сводилось к внушению с
малых лет старинных правил хорошего тона. Хотя Эжену и приходилось беречь
платье, донашивать в обычные дни прошлогоднюю одежду, он все же иногда мог
выйти из дому, одевшись как подобало молодому франту. А повседневно на нем
был старенький сюртук, плохой жилет, дешевый черный галстук, кое-как
повязанный и мятый, панталоны в том же духе и ботинки, которые служили уже
свой второй век, потребовав лишь расхода на подметки.
Посредствующим звеном между двумя описанными личностями и прочими
жильцами являлся человек сорока лет с крашеными бакенбардами - г-н Вотрен.
Он принадлежал к тем людям, о ком в народе говорят: "Вот молодчина!" У него
были широкие плечи, хорошо развитая грудь, выпуклые мускулы, мясистые,
квадратные руки, ярко отмеченные на фалангах пальцев густыми пучками
огненно-рыжей шерсти. На лице, изборожденном ранними морщинами, проступали
черты жестокосердия, чему противоречило его приветливое и обходительное
обращение. Не лишенный приятности высокий бас вполне соответствовал
грубоватой его веселости. Вотрен был услужлив и любил посмеяться. Если
какой-нибудь замок оказывался не в порядке, он тотчас же разбирал его,
чинил, подтачивал, смазывал и снова собирал, приговаривая: "Дело знакомое".
Впрочем, ему знакомо было все: Франция, море, корабли, чужие страны, сделки,
люди, события, законы, гостиницы и тюрьмы. Стоило кому-нибудь уж очень
пожаловаться на судьбу, как он сейчас же предлагал свои услуги; не раз
ссужал он деньгами и самое Воке и некоторых пансионеров; но должники его
скорей бы умерли, чем не вернули ему долг, - столько страха вселял он,
несмотря на добродушный вид, полным решимости, каким-то особенным, глубоким
взглядом. Одна уж его манера сплевывать слюну говорила о таком невозмутимом
хладнокровии, что, вероятно, он в критическом случае не остановился бы и
перед преступлением. Взор его, как строгий судия, казалось, проникал в самую
глубь всякого вопроса, всякого чувства, всякой совести. Образ его жизни был
таков: после завтрака он уходил, к обеду возвращался, исчезал затем на целый
вечер и приходил домой около полуночи, пользуясь благодаря доверию г-жи Воке
запасным ключом. Один Вотрен добился такой милости. Он, правда, находился в
самых лучших отношениях с вдовой, звал ее мамашей и обнимал а талию -
непонятая ею лесть! Вдова совершенно искренне воображала, что обнять ее -
простое дело, а между тем лишь у Вотрена были руки достаточной длины, чтобы
обхватить такую грузную колоду. Характерная черта: он, не скупясь, тратил
пятнадцать франков в месяц на "глорию"[17] и пил ее за сладким. Людей не
столь поверхностных, как эта молодежь, захваченная вихрем парижской жизни,
иль эти старики, равнодушные ко всему, что непосредственно их не касалось,
вероятно заставило бы призадуматься то двойственное впечатление, какое
производил Вотрен. Он знал или догадывался о делах всех окружающих, а между
тем никто не мог постигнуть ни род его занятий, ни образ мыслей. Поставив,
как преграду, между другими и собой показное добродушие, всегдашнюю
любезность и веселый нрав, он временами давал почувствовать страшную силу
своего характера. Нередко разражался он сатирой, достойной Ювенала[18], где,
казалось, с удовольствием осмеивал законы, бичевал высшее общество, уличал
во внутренней непоследовательности, а это позволяло думать, что в
собственной его душе живет злая обида на общественный порядок и в недрах его
жизни старательно запрятана большая тайна.
Мадмуазель Тайфер делила свои украдчивые взгляды и потаенные думы между
этим сорокалетним мужчиной и молодым студентом, по влечению, быть может
безотчетному, к силе одного и красоте другого, но, видимо, ни тот и ни
другой не думали о ней, хотя простая игра случая могла бы не сегодня завтра
изменить положение Викторины и превратить ее в богатую невесту. Впрочем,
среди всех этих личностей никто не давал себе труда проверить, сколько
правды и сколько вымысла заключалось в тех несчастьях, на которые ссылался
кто-либо из них. Все питали друг к другу равнодушие с примесью недоверия,
вызванного собственным положением каждого в отдельности. Все сознавали свое
бессилие облегчить удручавшие их горести и, обменявшись рассказами о них,
исчерпали чашу сострадания. Как застарелым супругам, им уже не о чем было
говорить. Таким образом, их отношения сводились только к внешней связи, к
движению ничем не смазанных колес. Любой из них пройдет на улице мимо
слепого нищего не обернувшись, без волнения прослушает рассказ о чьем-нибудь
несчастье, а в смерти ближнего увидит лишь разрешение проблемы нищеты,
которая и породила их равнодушие к самой ужасной агонии. Среди таких
опустошенных душ счастливее всех была вдова Воке, царившая в этом частном
странноприимном доме. Маленький садик, безлюдный в мороз, в зной и в
слякоть, становившийся тогда пустынным, словно степь, ей одной казался
веселой рощицей. Для нее одной имел прелесть этот желтый мрачный дом,
пропахший, как прилавок, дешевой краской. Эти камеры принадлежали ей. Она
кормила этих каторжников, присужденных к вечной каторге, и держала их в
почтительном повиновении. Где еще в Париже нашли бы эти горемыки за такую
цену сытную пищу и пристанище, которое в их воле было сделать если не
изящным или удобным, то по крайней мере чистым и не вредным для здоровья?
Позволь себе г-жа Воке вопиющую несправедливость - жертва снесет ее без
ропота.
В подобном соединении людей должны проявляться все составные части
человеческого общества, - они и проявлялись в малом виде. Как в школах, как
в разных кружках, и здесь, меж восемнадцати нахлебников, оказалось убогое,
отверженное существо, козел отпущения, на которого градом сыпались насмешки.
В начале второго года как раз эта фигура выступила перед Эженом Растиньяком
на самый первый план изо всех, с кем ему было суждено прожить не менее двух
лет. Таким посмешищем стал бывший вермишельщик, папаша Горио, а между тем и
живописец и повествователь сосредоточили бы на его лице все освещение в
своей картине. Откуда же взялось это чуть ли не злобное пренебрежение, это
презрительное гонение, постигшее старейшего жильца, это неуважение к чужой
беде? Не сам ли он дал повод, не было ли в нем странностей или смешных
привычек, которые прощаются людьми труднее, чем пороки? Все эти вопросы
тесно связаны со множеством общественных несправедливостей. Быть может,
человеку по природе свойственно испытывать терпение тех, кто сносит все из
простой покорности, или по безразличию, или по слабости. Разве мы не любим
показывать свою силу на ком угодно и на чем угодно? Даже такое тщедушное
созданье, как уличный мальчишка, и тот звонит, когда стоят морозы, во все
звонки входных дверей или взбирается на еще неиспачканный памятник и пишет
на нем свое имя.
Папаша Горио, старик лет шестидесяти девяти, поселился у г-жи Воке в
1813 году, когда отошел от дел. Первоначально он снял квартиру, позднее
занятую г-жой Кутюр, и вносил тысячу двести франков за полный пансион,
словно платить на сто франков больше или меньше было для него безделицей.



Страницы: 1 2 [ 3 ] 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?

 

ВЫБОР ЧИТАТЕЛЯ

главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

СЛУЧАЙНАЯ КНИГА
Copyright © 2004 - 2024г.
Библиотека "ВсеКниги". При использовании материалов - ссылка обязательна.