read_book
Более 7000 книг и свыше 500 авторов. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

Литература
РАЗДЕЛЫ БИБЛИОТЕКИ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ КНИГ

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ АВТОРОВ

ПАРТНЕРЫ



ПОИСК
Поиск по фамилии автора:

ЭТО ИНТЕРЕСНО

Ðåéòèíã@Mail.ru liveinternet.ru: ïîêàçàíî ÷èñëî ïðîñìîòðîâ è ïîñåòèòåëåé çà 24 ÷àñà ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ
По всем вопросам писать на allbooks2004(собака)gmail.com



Почудилось даже, что слышит хруст костей, но какой хруст: воздух дрожит от леденящего душу визга степняков и грозного медвежьего рева защитников крепостных стен!
Большая группа самых отважных и нетерпеливых притащила огромное бревно. Торец блестит железом, значит - готовили заранее. Начали мерно бить в ворота, сверху тут же полетели булыжники. Другие удальцы закрывали таран и его людей широкими щитами. Булыжники в деревянные щиты били со стуком, в окованные металла - со звоном, кого-то валили наземь, таких оттаскивали, павших спешно заменяли, а бревном без передыха грохали в створки ворот. И хотя с этой стороны врата подперты целой стеной мешков с песком, все же на душе скребут кошки...
Печенежские лучники, не слезая с коней, стреляли в защитников на стенах, но лишь немногие стрелы долетали, зато лучники со стен били всадников на выбор.
Все городские врата, кроме Берендейских, уже были подперты бревнами и завалены каменными глыбами, заложены мешками с песком. Возле Берендейских тоже сложили гору мешков, набитых тяжелым речным песком, но одни ворота защищать легче, да и кровь молодых богатырей играет, целыми группками исчезают в ночи, а возвращаются с мешками отрезанных ушей.
А если ночью выскальзывал целый отряд, то со стен вскоре видели, как пожар охватывает печенежский стан, там мечутся обезумевшие кони, бегают человеческие фигурки, а их бьют и режут какие-то демоны.
Сегодня утром к воротам прибыли еще две подводы, привезли песок, а также заодно и целиком зажаренного лося для защитников врат. Дружинники с веселым гомоном отрезали сладко пахнущие куски, даже черный люд, таскающий мешки, взял за ножи и пошел срезать мясо с толстых костей.
Со стороны центра города послышался тяжелый конский топот. Показался скачущий по узкой улочке огромный всадник на громадном коне. Копыта звенели громко, искры вылетали целыми снопами, но сам был как вырубленный из скалы подобие человека, и конь тоже выглядел каменным и цельным, даже грива не развевалась при скачке.
А Дюсен в самом деле чувствовал себя единым целым с конем, в железе с головы до ног, тяжелый и мрачный как поросшая мхом скала. Он мчался по улицам Киева с тяжелым грохотом, почти ничего не видя перед собой, в глазах кипели злые слезы.
По эту сторону ворот толпы черного люда таскали как муравьи мешки с песком, но укладывали в сторонке, врата должны быть свободны для своих, это уже опосля, когда уже и носа не высунуть, когда вот-вот ворота падут, тогда быстро заложить с этой стороны...
Двое воевод, Волчий Хвост и вечно хмурый Макаш, трое из дружинников распоряжались народом. Со стены к ним спустился человек в красном плаще. Только князь носит красный плащ, дабы вои зрели, что князь с ними, Дюсен вспыхнул от злой радости, заскрежетал зубами и грубо направил коня прямо на воевод.
Макаш и Волчий Хвост несколько отступили, а Владимир сверкнул своей открытой белозубой улыбкой, что так красила его хищное лицо:
- А, Дюсен... Что ты верхом? Вроде бы все сейчас на стенах...
- Я не все! - ответил Дюсен грубо. - Я не твой народ!..
Воеводы зароптали, а Владимир посерьезнел, голос стал тверже:
- Дюсен, ворота заперты. С той стороны могут набежать, а тут не готовы...
- Тогда я полезу через стену! - заявился Дюсен вызывающе. - Но я не останусь с твоим вшивым народом!
Он с наслаждением бросил ладонь на рукоять тяжелой сабли. Сейчас будут крики, звон железа, он нырнет в сладкий горячечный бой, будет блеск железа. Его тело будет принимать и наносить удары, потом боль, надо ее принять достойно, а когда падет на землю, надо сохранить лицо героя, не дать исказиться в гримасе труса, что страшится смерти...
Но воеводы стояли молча и только смотрели, а Владимир вздохнул и сказал:
- Сейчас ворота откроют.
Не веря своим глазам Дюсен видел, как из петель вытащили тяжелый брус. Створки врат пошли в стороны. Полностью распахивать не стали, но всадник проедет, не задевая стременами.
Дюсен оскалил зубы, умереть не дали, с такой злостью стегнул коня, что тот завизжал от боли и незаслуженного оскорбления, стрелой метнулся в щель. Дюсен едва успел увернуться от удара о толстый торец врат, их вынесло на простор, вдали море костров и холм, на котором говорил с отцом.
Сердце стучало часто, едкая горечь разъедала сердце.
Воеводы и Владимир бросили последний взгляд вслед скачущему всаднику, затем створки с глухим стуком сдвинулись, в широкие петли вложили бревно.
- Что с ним? - спросил Владимир задумчиво.
- Я думал, ты все знаешь, - ответил Волчий Хвост злорадно.
- Если бы его повели деньги, власть, слава, - проговорил Владимир медленно, в голосе прозвучала непонятная тоска, - или еще какие-то мелочи... я бы понял и окрутил бы его как цыпленка. Он бы и глазом не моргнул, как уже лизал бы мне сапоги!..
Волчий Хвост насупился:
- А что же его ведет?
- Рок.
- Рок? Что за рок?
- Знать бы, - проговорил Владимир совсем тихо, смертельная тоска и боль изломали прежде сильный и звучный голос, - знать бы...
Волчий Хвост взглянул на изменившееся лицо князя, прикусил язык. Если бы князь знал, как одолеть этот самый рок, сам бы первым освободился...
Наверное.
Если бы захотел.
Дюсен собирался упасть на грудь отца и расплакаться, но когда они обнялись, отец весь поместился в его объятиях. Седеющая голова Жужбуна на его груди, а сам он высится над отцом как скала над оседающим в землю под собственным весом камнем.
- Сынок, - повторял Жужбун растроганно, - твоя кровь все же заговорила в тебе...
- Отец, - повторял Дюсен. Из груди рвались рыдания, он душил их так, как душил бы самого лютого врага, - отец... У меня ведь нет никого, кроме тебя, отец...
- Ты прав, сын мой, ты прав. Только я... и твое племя. Твой народ!
Он отстранился, наконец, и, запрокинув голову, всматривался в повзрослевшее за последний день лицо сына. Тот из юноши за одну ночь превратился в зрелого мужа.
- Куда мне встать, отец?
Жужбун помедлил:
- Ты у меня единственный сын... единственный наследник, которому я передам власть, свой народ, свои богатства, свои земли... Я очень хочу тебя сберечь, сын мой! Ведь у меня никого больше нет... Но я не могу прятать тебя за спинами других воинов: наш древний род всегда был на виду, всегда в первых рядах. Иди в головной сотне... но, умоляю тебя, будь осторожен. У меня кроме тебя ничего нет!
Голос его был умоляющим, душераздирающим. В глазах Жужубуна впервые был виден страх. Он смирился с ролью сына, как заложника, но сейчас, когда увидел его молодым и сильным богатырем, равного не найти во всем огромном войске, страх впервые закрался в душу, укрепился, а сейчас накрыл такой ледяной волной, что волна дикого ужаса ударила в голову.
Дюсен открыл рот, намереваясь утешить стареющего отца, но увидел в глазах отца такой страх за него, что проглотил простые слова. В самом деле, разве бы он сам не отдал бесчисленные стада, богатства, власть над племенем или над всем белым светом за любовь Кленового Листка?
После полудня печенеги снова пошли на приступ. На этот раз из Берендейских врат навстречу выплеснулись конные дружинники. Печенегов вел могучий и блистающей силой молодой сын верховного хана Дюсен, который долгие годы томился заложником у злобного киевского кагана.
Все видели, что Дюсен выделяется как ростом, так и угрюмой красотой, свирепым мужеством, удалью, умением управлять конем, настоящим зверем, огромной саблей, которой можно разрубить наездника верблюда вместе с животным.
Дюсен первым врезался в ряды киян, а все печенеги успели увидеть, с какой яростью он опрокидывал их, топтал конем, рубил саблей, рассекал до пояса страшными богатырскими ударами. Затем все смешалось, земля гудела, от конского топота, а воздух звенел и рвался от дикого ржания раненых коней и умирающих воинов.
- За Степь! - страшно закричал Дюсен. - За Степь!!!
Он с яростью и наслаждением обрушивал саблю. Встретив особенно рослого и крупного противника, привставал на стременах и свирепо бил сверху, стремясь рассечь пополам, до самого седла, чтобы печенеги видели, какого героя получили, а кияне - какого потеряли.
- За Степь, - повторял он люто с каждым ударом. - За Степь!.. Жечь города... Всех... всех... на горло!..
Он не знал, почему выбрал такой клич, но нужно драться за что-то, принадлежать чему-то, ибо только в этом сила, только так можно силы не только терять, но и черпать, а жалок и ущербен человек, который бьется против чего-то... не ?за¦, а ?против¦...
В ряду киевских дружинников мелькнул огненно рыжий, словно шкура молодой белки, плащ. Он развевался на плечах молодого и очень быстрого витязя, Дюсен сразу узнал Вьюна: дружили с того дня, как Дюсена привезли в Киев. Вьюн был огненно рыжим подростком, весь в веснушках, даже плечи и спина в этих коричневых смешинках, за что дразнили нещадно даже девчонки. Он сблизился со степнячком, ибо тому тоже доставалось как чужаку. Когда повзрослели и вошли в младшую дружину, дружили так же тесно, Вьюн был тем единственным, которому Дюсен доверил даже самую мучительную тайну, что сердце его заключено в Кленовом Листке, а ее сердце - в камне.
Вьюн на глазах Дюсена поверг троих степных удальцов. В отличие от большинства дружинников, он предпочитал саблю, разве что по своей немалой силе велел выковать себе на вершок длиннее. Четвертый отшатнулся и рухнул с коня, зажимая обеими ладонями разрубленное лицо.
В разгаре схватки Вьюн, словно ощутил его присутствие, повернул голову. Их взгляды встретились. Только мгновение оба рассматривали друг друга, затем Дюсен повернул коня. Во рту было гадко и горько. Он чувствовал, что Вьюн готов с ним сразиться, что Вьюн будет биться на смерть, так как, в самом деле, сражается не против печенегов, а за Киев... В то время как он, со своим кличем, на самом деле все же не ?за¦, а ?против¦.
Со всех сторон звенело железо, страшно ржали кони. Дважды в грудь и в спину звонко щелкало. От железных пластин стрелы отскакивали мелкие и блестящие, как речные рыбки. Он остановил коня только на другом конце бранного поля, закричал громовым голосом, воодушевляя уставших. Повел в бой, сшибся со стеной красных щитов, проломил и глубоко вклинился в плотные ряды пешего ополчения.
За ним ринулось около сотни удальцов. В боевой ярости, он рубил, топтал конем, повергал ударами огромной сабли, сам кричал звучным страшным голосом, не давая остыть в себе священной ярости, когда прав, когда правота заставляет противника трепетать, делает его тело мягким как вода, а меч выпадает из ослабевших пальцев.
Ополченцы таяли как рыхлый тяжелый снег под лучами весеннего солнца. Стены Киева приближались, он рубил во все стороны, продвигался и продвигался, пока чей-то отчаянный вопль не заставил оглянуться. Из сотни молодых смельчаков осталось меньше половины, да и тех сумели остановить, отрезали от него, как и от всего войска. Между ним и его людьми не меньше двадцати саженей, заполненных озверелыми орущими лицами, сверкающими топорами и мечами.
Он с тоской снова посмотрел на стены Киева. Как темные муравьи суетятся существа с огромными камнями наготове, вздымается дым из бочек с кипящей смолой, он даже помнит, куда встащили старые мельничные жернова... Если не простой валун, но мельничный жернов наверняка оборвет его муки, а душа освобожденно взовьется в небо...
- Дюсен! - долетел отчаянный крик. - Дюсен!
Стыд ожег щеки. Они не на помощь звали, они страшатся, что слишком близко подойдет к опасным стенам.
Развернул коня, опрокинул троих, повисших на узде. Богатырский конь копытами проломил кому-то череп, ржанул и пошел через людскую массу, как лось через молодой кустарник. Дюсен без устали вертелся в седле и рубил во все стороны, теплая кровь брызгала с лезвия сабли, пока не прорвал кольцо. На него бросались с удвоенной яростью. Плечо разогрелось так, что заныли жилы, а суставы скрипели при каждом взмахе.
- Возвращаемся! - прокричал он. - К холму, все к холму!
Один из удальцов, с хлещущей кровью из разрубленного плеча, крикнул с великим облегчением:
- Наконец-то!.. Тебя же со стен...
- Дурак, - крикнул второй.
Не договорив, он опрокинулся, лицо пересекла глубокая рана. Дюсен закричал от гнева и стыда: они ж не на помощь звали - за него страшились, свои жизни презрев, и с этой мыслью с утроенной яростью рубил и сокрушал, прорубывая дорогу в стене пеших киевских ратников. Многие сильные мужи Киевщины нашли смерть от его страшной сабли, многие падали под копыта коней, обливаясь кровью и, проклиная князя, что на погибель войску русичей вскормил и воспитал такое чудовище.
Когда пробились к своему войску, с ним оставалось меньше дюжины. Забрызганные свежей кровью, с пылающими от гнева лицами, они были как молодые львы, что попировали среди стада молодых и жирных овец.
**************************
Дюсен снова рубился в гуще схватки, сабля пощербилась от частых ударов, а толстые пластины доспехов от зарубок стали похожи на колоды для рубки мяса. Он дрался зло и умело, весь уйдя в искусство защищаться и бить в ответ, когда вдруг увидел шагах в семи хана Уланбега, бледного и с отчаянными глазами. Тот сражался с двумя киевскими ратниками. Старый степной барс был все еще силен, на помощь не звал, хоть левая рука бессильно болтается вдоль тела, сабля мелькает только в правой, со спины к нему набегает еще один, оскаленные зубы, разинутый в крике рот...
Дюсен, коротким ударом рассек горло своему противнику, молниеносно выхватил из его пальцев короткий боевой топор, коротко и сильно размахнулся... метанию топоров научился в Киеве, тяжелое лезвие со свистом завертелось в воздухе. Уланбег уже сразил одного, перед ним остался только один, могучий и сильный, уже занес карающий меч, а в это время сзади набегает еще один...
- За спиной! - страшно закричал Дюсен.
Уланбег мгновенно повернулся, инстинктивно поднимая саблю для защиты. Меч киянина опустился, звон, и, смертоносное лезвие меча скользнуло по лезвию сабли в сторону. В тот же миг булатное лезвие топора, брошенного Дюсеном, с силой ударило киевского воина между лопаток. Дюсен слышал звон разрубаемых кольчужных колец, хруст плоти и треск костей. Лезвие погрузилось наполовину, перерубив хребет.
Воин рухнул вниз лицом, но сумел перевернуться на бок.
А Дюсен, вырвавшись из поредевшего кольца, бросился к Уланбегу. Старый богатырь, орудуя одной рукой, сумел потеснить киевлянина, а когда тот споткнулся и взмахнул рукой, чтобы удержаться, успел нанести прямой удар в живот. Дружинник согнулся и упал, подхватывая выпадающие кишки.
Уланбег повернулся к Дюсену. Грудь его бурно вздымалась, кровь текла и по правой стороне головы, на груди три раны, но глаза улыбались:
- Твой отец будет счастлив, что у него такой сын!
А Дюсен, холодея как смерть, смотрел на сраженного им в спину воина. Тот лежал на боку, шлем от удара о землю скатился, огненно рыжие волосы разметались, пачкаясь размокшей в крови землей.
А Вьюн слабо улыбнулся. Его синеющие губы прошептали:
- Ты не виноват... Ты меня не видел...
- Твой плащ! - вскрикнул Дюсен. - Где твой... Зачем ты снял...
Веки Вьюна медленно опустились. Уланбег взглянул на бледное как смерть лицо сына друга, отступил. В глазах старого воина было глубокое сочувствие. Ему подвели коня, помогли сесть и увели бегом, поддерживая шатающееся в седле тело.
- Что я наделал... - прошептал Дюсен в отчаянии. - Что я наделал!..
Со всех сторон крики становились громче. Со стороны киевских ворот выметнулись всадники на тяжелых конях. В бой вступила передохнувшая княжеская дружина. Степняки начали отходить.
Слезы подступили к горлу. Дышать стало трудно, мир заволокло дымкой, а из горла вырвался страшный звериный крик:
- Что я наделал?.. Убейте меня!
Земля дрожала, прямо на него неслась лавина закованных в железо коней и всадников. Он видел только опущенные шлемы, однажды только в прорезь личины сверкнули глаза, затем всадники с грохотом пронеслись мимо. Там был лязг, крики, ржание, звон, а следом за всадниками бежали пешие, на лицах ярость, в руках простые плотницкие топоры, киевский князь бросил в бой даже простолюдинов...
- Убейте! - закричал Дюсен в муке. - Убейте!
На него набежал здоровенный мужик с поднятый топором, Дюсен видел широко разинутый в реве рот, услышал только завывание, безумные глаза. Затем этого мужика пронесло мимо, потом еще и еще. Он выронил саблю, опустил бессильно руки. Мир качался, перед глазами мелькали размытые силуэты, но спасительного удара все не было.
Рыдая, он раскинул руки, пытаясь выхватить кого-нибудь, кричал:
- Убейте!.. Убейте меня!.. Я только что убил Вьюна!..
От его рук уворачивались, пробегали мимо. Он как сквозь толстые стены слышал звон железа, крики ярости, хотя это происходило в двух шагах, иногда схватки завязывались совсем рядом. Он в отчаянии и бессильной муке смотрел по сторонам, но избавления не приходило, и, наконец, в душе страшно и отчетливо прозвучал глас.
В страхе вскинул голову. В середке чистого неба появилась черная тучка, снизу ее подсвечивало оранжевым, словно туча была каменной, а под ней полыхало незримое пламя. Из тучи вырвались яркие прямые лучи, пересекли весь небосвод. В этом был для него знак, Дюсен застонал от бессилия понять...
Вьюн был тяжел как могильная плита. Дюсен бережно поднял, понес, прижимая к груди. Горячие слезы прожигали кожу, оставляя вспухшие дорожки, капали, голова и ноги вечно непоседливого Вьюна бессильно болтались.
Из пелены начали проступать высокие врата. Мелькали всадники, лица, в черепе больно отзывались хриплые людские голоса. Он с недоумением понял, что это врата Киева, хотя вроде бы собирался отнести тело Вьюна к себе в шатер.
Сделал усилие повернуть, но одеревеневшие ноги сами несли прямо в раскрытые врата. Застывшие как у мертвеца руки прижимали к груди убитого друга, убитого предательским ударом в спину, убитого его рукой... Звериный крик-рыдание вырвалось из груди. Его шатало, по сторонам снова бледные пятна лиц этих существ, проползла деревянная стена, кто-то протянул руки в длинных белых рукавах, но он только крепче прижал тело к груди, мотнул головой, разбрасывая горючие слезы, пошел, пошел во внутренности этого проклятого города...
Со стороны Хазарских врат тоже донеслись крики, шум, конское ржание. Претич прислушался, сказал с беспокойством:
- Не проломили там стену?
- Врата заложены бревнами, - напомнил Волчий Хвост. - Да и мешками с песком...
- Я говорю о стене, - сказал Претич сварливо. - Жужубун - зверь умелый. И хитрый. Он мог послать туда отряд с тараном, чтобы стучали и шумели, а сам послать войско с другой стороны.
Владимир сказал напряженно:
- И все-таки надо послать туда дружину.
- Княжескую?
- Моя только вышла из боя, - ответил Владимир хмуро. - А младшая отдохнула. Пошли ее.
- Да стоит ли?
- Стоит, - ответил Владимир. Помолчав, добавил: - Там Дюсен встал на место погибшего Вьюна... Эх, что мы с хорошим парнем сделали...
Жужубун в самом деле и старый степной волк, и хитрый жук, и все такое, но у него под рукой оказалось такое громадное войско, что на этот раз не стал особенно хитрить и от избытка мощи велел брать город с двух сторон. К тому же ромеи снабдили такими хитроумными осадными машинами, что стены можно рушить в любом месте.
С высоты бросали камни, валуны, лили кипящую смолу, однако это таранное бревно двигалось на колесах, а сверху блестел железом навес. Его не удавалось поджечь, а укрытые под такой крышей люди мерно раскачивали бревно. Оно с первого же раза ударило с такой мощью, что стена затряслась как молодое деревцо в бурю. Люди наверху хватались за зубцы, иначе их ссыпало бы наземь как спелые груши.
Со второго удара затрещало. Снаружи хрипло и мерно кричали в такт ударам. По эту сторону к стене сбегались ратники, от надежно заваленных камнями ворот примчалось с десяток воинов в полотняных рубахах, но с хорошими боевыми топорами.
Стена тряслась, как камыш в бурю. Наконец раздался страшный треск, на уровне пояса от земли два бревна переломились. В страшную дыру, ощеренную расщепом, просунулось тупое рыло тарана. Огромное, окованное железом, где только и нашли дуб в три обхвата, оно посмотрело пугающе, тупое и безглазое, со скрежетом убралось, затем по ту сторону стены раздался ликующий крик.
Стена зашаталась от новых ударов. Таран переламывал бревна рядом, расширял проход. От ворот набежал еще малый отряд, подняли крик. На подмогу спешили со всех сторон, но все простые мужики с плотницкими топорами, рогатинами, даже кто-то примчался с вилами.
Степняки в проход лезть не спешили. Окованный железом таран неутомимо долбил, рушил, ширил. С той стороны орали и злобно корчили рожи, пугали, показывали как будут вспарывать животы, рубить головы, сдирать кожу, а с этой стороны ополченцы угрюмо молчали, сопели, покрепче сжимали рукояти топоров.
Когда рухнул участок стены, куда могли проехать разом трое всадников, степняки ринулись на приступ. Натиск был так силен, что ополченцы полегли почти сразу, а набегающие с разных концов вооруженные люди падали под свирепыми ударами отборного отряда.
Дюсен мчался тесными улочками к месту пролома в составе малой дружины. Претич определил его не только в младшую дружину, но и место в строю дал то, которое всегда занимал Вьюн. А старый Людота, молча сочувствуя несчастному, заменил его побитые доспехи, что уже стали похожи на колоду для рубки мяса, на новенькие, только что откованные. Саблю заново заточил и закалил так, что теперь она рубила даже камень, не оставляя на остром как бритва лезвии ни малейших зазубрин.
Печенеги смяли остатки защитников, врывались в дома, спеша пограбить первыми. На пороге их встречали старики и дети с топорами в руках, даже женщины хватали рогатины, везде стоял торжествующий визг, крик.
Никто не заметил когда прямо из-под земли поднялись два всадника. Один в полных доспехах, второй в легкой кольчуге, но когда завертел гигантской дубиной, размером с оглоблю, печенегов разбросало как глиняные горшки. Второй вскинул меч, прокричал славу Киеву, встал посреди пролома. Его пытались сбить как саблями, топорами копьями, в него метали арканы, бросали боевые молоты, швыряльные ножи, но он стоял как скала, а меч его сразу воздвиг перед собой гору трупов.
Но таран обрушил еще часть стены. Открылся вид на невообразимое войско. Теснясь, всадники в мохнатых шапках врывались через расширившийся пролом с торжествующим криком. Кто-то все еще пытался сразить двух неизвестных, остальные обошли их по широкой дуге с диким криком степняков:
- Ура!!!
Но из города навстречу печенегам мчался на злом коне во главе малой дружины Волчий Хвост. По правую руку летел на темном коне таком же темный Дюсен. Он вскинул меч, за его спиной грянул дружный клич киян:
- Слава!!!
Они сшиблись как две брошенные навстречу друг другу каменные лавины. Грохот, лязг железа, крики воинов и ржание коней, мечи и сабли блистали как выпрыгивающие из реки рыбки. Кияне охватили печенегов широким полукругом, не выпуская в город. Степняки сражались отчаянно, но закованные в железо отборные воины дружины рубили их как прутья лозы, теснили, повергали, шагали по трупам, и только за пару шагов от пролома печенегам удалось уравновесить силы. На место павших степняков становились новые, а когда падал сраженный киянин, то и без того малая горстка таяла...
Дюсен рубился яро, о защите не думал, нельзя жить такому человеку, вообще нельзя жить с такой виной и такой болью в душе... когда и любимая женщина, и лучший друг... Шлем гудел от частых ударов, с плеч слетела булатная пластина, обнажив кольчугу, но его огромная сабля сеяла смерть, и не один печенег пал, захлебываясь кровью, от руки человека, раздираемого верностью двум народам.
Волчий Хвост все чаще оглядывался, его шлем сидел косо, с левой стороны зияла глубокая зарубка, из-под шлема вытекала узкая струйка крови. Поймав взгляд самого молодого из дружинников, прохрипел:
- Дуй обратно к князю!.. Если не даст подмоги, печенеги ворвутся и разбегутся по всему Киеву.
- Слушаюсь, - ответил дружинник обозлено. - Исполню.
Он повернул коня, поскакал, и почти сразу же с той стороны конский топот вырос до грохота сотни подкованных коней. Со стороны центра выметнулся большой отряд огромных всадников, на таких же огромных конях. Все как один в остроконечных шлемах, закованные в дорогой булат, они неслись как стадо туров, что сметет все на своем пути.
- Слава!!!
Дюсен узнал воинов из старшей княжеской дружины. Здесь не было знатных богатырей, чьи имена гремели по Руси и за пределами, но и эти страшны своей нечеловеческой силой. Впереди несся с вытянутым вперед огромным мечом молодой витязь в сверкающем золотистом доспехе. Он привстал на стременах и подался вперед, едва не падая через голову в жажде поскорее дотянуться до врага. На кончике шлема трепетал крохотный алый яловец, конская грива и хвост развевались по ветру.
Часть печенегов обошла воинов Волчьего Хвоста сбоку, и старшие дружинники ударили в них с силой брошенной скалы. Ратьгой рубился как молодой лев среди волков. Он и был похож на льва в своей золотистой одежде, а печенеги в серой выглядели обозленными и отощавшими волками.
Из домов выбегали жители, бросали в печенегов камни. Кто-то умело сунул скачущему коню между ног древко лопаты, конь рухнул, всадник полетел через голову, грохнулся о мощеный деревом тротуар, остался недвижим. Еще двое горожан выскочили из дома и остервенело били павшего поленьями. Выбежала женщина с безумными глазами и с длинным ножом для разделки рыбы.
Дюсен ощутил, что его начало трясли, едва увидел скачущего Ратьгоя. В усталое тело влилась сила, наполнила, вздула мышцы. А сейчас, когда Ратьгой умело и быстро рубит его соплеменников, он уже не смог сдержать страшный крик, что сам по себе вырвался из его груди:
- Эй!.. Иди ко мне, Ратьгой!.. Если ты, в самом деле, так силен!
От его страшного голоса вздрогнули люди, а кони присели в страхе. Ратьгой сокрушил еще троих, прежде чем понял к кому крик, попятился, с ошеломленным видом огляделся по сторонам. В него метали стрелы и топоры, его рука непроизвольно вскидывала щит, стрелы разлетались в щепы, топоры отскакивали со звоном, а щит даже не вздрагивал в сильной руке.
Дюсен заставил коня попятиться, выбираясь из схватки. Ратьгой наконец узнал, в прорези личины голубые глаза блеснуло холодной яростью. Дюсен даже застонал от наслаждения, когда конь его кинулся на врага, самого лютого из врагов, а страшная сабля взвилась над головой.
Они сходились в трех шагах от смертного боя, где лилась кровь, наземь падали хрипящие, смертельно раненые люди, где враги вцеплялись друг другу в глотки и так погибали, пронзенные копьями других воинов.
Сошлись яростно и неукротимо, сразу обрушив лавину ударов. Никаких хитростей, уловок, воинских приемов, оба слишком ослепленные яростью, ненавистью. Грохот от богатырских ударов заглушил крики и ржание схватки у пролома, а когда под ударом тяжелой сабли Дюсена лопнул щит, от страшного треска присели кони, а люди схватились за уши.
Вторым ударом Дюсен отколол верхний край щита. Закованная в железо фигура Ратьгоя не шатнулась, длинный меч высекал искры, сшибаясь с его саблей, щит Дюсена дергался, от него летели щепки, булатные заклепки, полосы. Внезапно Ратьгой отбросил свой измочаленный щит, от которого осталась едва треть, ухватило меч обеими руками.
Они не замечали, что схватка у пролома медленно затихала, пока не остановилась вовсе. Кияне и печенеги, тяжело дыша и не выпуская из рук мечи и топоры, стояли друг напротив друга полукругом, не соприкасаясь краями, а в середине два богатыря вели страшный бой, бой богатырей и героев. Грохот от ударов по щитам разносится как раскаты грома, а когда герои сталкивались сами, слышался гул от удара, словно одна гора ударилась о другую.
Едва меч Ратьгоя блеснул в обеих руках, Дюсен зарычал подобно льву, его изрубленный щит полетел под копыта коню. Сабля и меч сшиблись в воздухе. Раздался грохот, словно столкнулись две наковальни. В прорезь личины голубые глаза, уже затуманенные усталостью, ненавидяще пожирали врага. Дюсен сделал поворот, без размаха ударил противника. Ратьгой, вместо того, чтобы попытаться парировать удар, сам обрушил меч на соперника, готовый умереть, но только убить этого... который посмел... которому отдает предпочтение...
Дюсена тряхнуло, в голове раздался треск и долгий протяжный звон. Он понял, что шлем устоял, потому что видел, как от его сабли слетели сразу три пластинки с груди Ратьгоя. Любого другого воина он уже рассек бы, сердце вывалилось бы из разрубленной груди, но Ратьгой только всхрапнул, отшатнулся, его руки поднялись вверх сперва чуть замедленно, удар все же потряс, но затем меч начал обрушиваться на Дюсена со страшной силой, быстро и часто, словно это была на полоса тяжелого булата, а легкий хлыст.
Дюсен сам рубил страшно и сильно, врага надо уничтожить, а на свои раны обращать внимание не по-мужски. А Ратьгой уже чувствовал, что все тело покрыто ранами. Он быстро слабел, а этот проклятый степняк как будто становится сильнее, разрастается, превращается в великана. И хотя доспехи иссечены его мечом, хотя кровь из многих ран, но проклятая сабля как будто растроилась, обрушивается со всех сторон...
Собравшись с силами, он вскинул меч над головой и обрушил самый страшный удар, вложив в него все силы. Степняк, как он и ожидал, подставил саблю, раздался треск и звон, руки тряхнуло... И внезапно им стало легче.
Не веря своим глазам, он вскинул голову. Его пальцы стискивали пустоту. Меч взлетел на высоту дерева, медленно перевернулся в воздухе... Степняк дико всхрапнул, глаза полезли из орбит, потом на гнусной роже проступила отвратительная жабья ухмылка. Обрекающий взгляд упал на застывшего Ратьгоя. Сабля пошла вверх для последнего смертельного удара.
Ратьгой вскрикнул в гневе и отчаянии, метнулся в прыжке на врага. Конь его шатнулся от могучего толчка, а Ратьгой повис на Дюсене, пытаясь ухватить за горло, но пальцы соскользнули, обхватил плечи. Земля вздрогнула от их падения, но ни стона не вырвалось из их сведенных ненавистью грудных клеток.
Покатились, обхватив друг друга, наконец, Дюсен двумя страшными ударами тяжелых кулаков пригвоздил противника к земле, поднялся. Его сабля блестела на земле в двух шагах. Когда он поднял и повернулся к противнику, тот уже сумел подняться на колени. Личину согнуло, по щеке текла широкая алая струя.
- Ратьгой, держи!
Ратьгой поймал брошенный ему дружинниками его родной меч. Дюсен выждал, пока враг поднялся, скрипнул зубами в ярости, вспомнив, что этот холодный как северная рыба человек разговаривал с Кленовым Листком как со своей собственностью, зарычал и двинулся вперед, вращая саблей.
Ратьгой встретил натиск молча. Некоторое время слышалось только тяжелое дыхание, хрипы. Меч и сабля сталкивались со зловещим звоном, от которого у окружающих стыла кровь, а колени становились ватными. Бились гиганты, никто бы не выдержал такой удар, но эти только морщились, а в ответ ударяли еще злее.
Дюсен вращал саблей с легкостью, что изумляла самого. Силы откуда-то прибывали, он чувствовал свирепую радость, а в теле нарастала мощь, что вымывали усталость. Меч Ратьгоя все чаще отскакивал от его сабли, наконец, киянин отступил на шаг, чтобы не упасть, и с этой минуты Дюсен понял, что он сильнее, и что победит. Понял это и Ратьгой, лицо перекосилось, а в глазах зажглась бессильная ненависть. Пот градом катился по его бледному лицу, внезапно исхудавшему, с синевой под глазами.
- Что, - прохрипел Дюсен, - не нравится?.. Это тебе не перед мальцами красоваться силой...
Ратьгой вскрикнул, занес меч обеими руками и рубанул по прямой. Он чувствовал, что после таких слов печенег не отступит, не увернется. Дюсен вскинул саблю навстречу с такой скоростью, что они столкнулись ровно посредине. Раздался звенящий стон, треск. В глазах блеснуло. Мелкие полоски булата завертелись в воздухе. Ратьгой ошеломленно смотрел на рукоять меча в своих руках. От длинного лезвия остался кусок не длиннее ладони.



Страницы: 1 2 [ 3 ] 4
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?

 

ВЫБОР ЧИТАТЕЛЯ

главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

СЛУЧАЙНАЯ КНИГА
Copyright © 2004 - 2022г.
Библиотека "ВсеКниги". При использовании материалов - ссылка обязательна.