read_book
Более 7000 книг и свыше 500 авторов. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

Литература
РАЗДЕЛЫ БИБЛИОТЕКИ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ КНИГ

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ АВТОРОВ

ПАРТНЕРЫ



ПОИСК
Поиск по фамилии автора:

ЭТО ИНТЕРЕСНО

Ðåéòèíã@Mail.ru liveinternet.ru: ïîêàçàíî ÷èñëî ïðîñìîòðîâ è ïîñåòèòåëåé çà 24 ÷àñà ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ
По всем вопросам писать на allbooks2004(собака)gmail.com



- Это было сделано после того, как я уехал. - Его губы слегка скривились. - Иначе Ранальд не упомянул бы о нем.
- Мы могли бы заставить тебя сказать нам, где находятся эти туннели, - очень тихо сказал эн Бертран Рэнальду де Гарсенку. Теперь в его голосе звучали пугающие нотки. Таун удивился, как он мог прежде думать, что арбоннские мужчины слабы.
Герцог де Гарсенк был еще красивым мужчиной, высоким и хорошо сложенным, примером того, каким должен быть сеньор. Он посмотрела сверху вниз на невысокую, невзрачную фигурку герцога Талаирского и с презрением ответил:
- В самом деле, господин мой? И что ты сделаешь? Отправишь меня в огонь?
Тут Блэз что-то сказал, чего Таун не расслышал. Но его брат расслышал и быстро повернулся к нему. Его высокомерие испарилось.
- Давай, - произнес Блэз громче. - Я говорю серьезно. Если хочешь уйти с ним, тебя не остановят и не станут следить за тобой.
Выражение лица Ранальда стало смущенным, неуверенным. Он похож на человека, которому хочется выпить, подумал Таун. Жестокая мысль, понимал он, но это так. Он достаточно долго прожил в замке. И знал герцога.
- Но если хочешь, ты можешь остаться, - прибавил Блэз. - Я буду доверять тебе, если ты дашь мне клятву. Я еще никогда не видел, чтобы ты солгал, Ранальд. И не думаю, что ты это сделаешь сейчас. Если ты способен ясно думать сегодня ночью, то должен понимать, что это единственный шанс в твоей жизни. Возможно, последний шанс, брат. Хочешь освободиться от него или нет? Он ушел по этому туннелю прочь от нас обоих обратно к Адемару. Тебе не обязательно следовать за ним, Ранальд, и я не заставляю тебя остаться. Перед тобой открывается первый свободный выбор за долгое время.
- Если я встану на колени и поклянусь в верности младшему брату, который должен был стать священником Коранноса? В этом мой выбор?
- Разве это такой уж плохой выбор? Имеет ли значение, кем он должен был стать много лет назад? - Это заговорил Фальк де Саварик, а Блэз молчал, глядя на брата при слабом свете факелов в тумане.
За мостом, слышал Таун, кричали люди и стучали копыта коней, это кораны бросились окружать ров. Он разделял уверенность Ранальда: они не найдут Гальберта де Гарсенка ни в тумане этой ночи, ни утром, даже если солнце вернется. В глубине его сознания, после их чудесного триумфа, после клятвы верности, данной Фальком де Савариком, промелькнул страх, словно язычок пламени.
Блэз прочистил горло, странно осторожный со своим братом, как раньше с отцом.
- Я не требую, чтобы ты опускался передо мной на колени, только чтобы ты пошел за мной, Ранальд. - Он заколебался. - Я думаю, ты знаешь, если бы мы поменялись ролями, я бы с гордостью принес тебе клятву верности. - Он снова замолчал, заметно было, что он подбирает слова, словно преодолевает какие-то трудности. - И еще я думаю, ты знаешь, что было время, когда я бы последовал за тобой на край света, если бы ты меня позвал.
- Зачем бы я захотел отправиться в подобное место? - спросил герцог Ранальд де Гарсенк после короткого молчания. - Или звать тебя туда с собой?
Блэз на это ничего не ответил. Он опустил голову.
- Ты еще больший глупец, чем я думал, - сказал Бертран де Талаир, но уже мягче, почти что с сожалением. - Отведите сеньора Ранальда к его коню, - крикнул он невидимым коранам у конца моста. - Могущественный герцог де Гарсенк покидает наше бедное общество ради удовольствия общения со своим отцом и высоких милостей двора Адемара.
Блэз продолжал молчать. Стоящий за ним Таун не видел его лица. И был этому даже рад. Прожив столько лет в этом замке, он обнаружил, что ему временами трудно вынести то, что лежит между этими тремя обитателями Гарсенка, - подобно зарослям древков копий на земле, железные наконечники которых нацелены на убийство. Сегодняшней ночью наступил именно такой момент, словно судьба стран запуталась во тьме этого замка, во тьме гораздо более глубокой, чем туман зимней ночи. Они услышали, как на мост привели коня.
- Кто-нибудь, помогите герцогу сесть в седло, - приказал Бертран все с той же мрачной учтивостью.
- Не нужно, - коротко бросил Ранальд и одним плавным прыжком вскочил на коня. Развернул его и посмотрел сверху на брата. - Ты ждешь, чтобы я тебя поблагодарил? - спросил он. И снова в его голосе прозвучала та самая нота, которую Таун не мог понять.
Блэз поднял глаза. И покачал головой.
- Я только думал, что ты спросишь о своем сыне. - Жестокие слова, хотя, возможно, не были задуманы такими. Таун не мог сказать наверняка; младшего сына он тоже не понимал. Он увидел, как Ранальд стиснул зубы. Блэз прибавил ровным голосом: - Я собираюсь назначить его моим наследником в Горауте, а Фалька сделать регентом, если погибну в этой войне. Тебя это хоть немного интересует?
У него очень быстрый ум, подумал Таун, очень быстрый, если уже обдумал это. Он повернулся и посмотрел на Фалька де Саварика, но на лице у того ничего нельзя было прочесть, как и на лице стоящего рядом с Фальком Бертрана де Талаира. Это были люди, привыкшие к играм власти и привыкшие скрывать свои чувства в этих играх.
Ранальд де Гарсенк не так хорошо умел маскировать свои чувства.
- Как трогательно, - резко ответил он, словно выстрелил из арбалета. - Как чудесно видеть, что все мои родственники имеют виды на моего сына. Это освобождает меня от отцовской тревоги, должен сказать.
Блэз сказал по-прежнему мрачно:
- Учитывая то, что ты даже не потрудился спросить о его здоровье или о его имени, тебе не пристало говорить подобным тоном, брат.
Воцарилось молчание. Сам спокойный тон сказанных слов делал их резкими, ранящими сильнее. Таун чувствовал, как он сам и другие на мосту стали лишними, всего лишь наблюдателями за этой давней, горькой борьбой в семье де Гарсенков.
- Ну? - в конце концов произнес Ранальд, словно это единственное слово стоило ему больших усилий. - Скажи мне.
Таун увидел, как Блэз снова на долгое мгновение склонил голову, потом опять поднял ее.
- С ним все в порядке. Красивый, здоровый ребенок. Он похож на Гарсенка. Его зовут Кадар в честь его деда де Саварика.
Тут Ранальд рассмеялся тем же самым быстрым, горьким смехом, что и раньше, когда убежал его отец.
- Конечно, - произнес он. - Она должна была так поступить.
- Можно ли ее винить?
К его удивлению, Ранальд де Гарсенк перестал смеяться. Он покачал головой и сказал:
- Ты мне не поверишь, но я сказал и отцу, и королю, что готов отпустить ее, если она пришлет обратно ребенка. Ни один из них не согласился, да и она бы этого не сделала. - Он помолчал. - Если бы я прошлой осенью не поехал с Адемаром в Аубри, мне грозила немедленная казнь. Спроси у герцога де Саварика, твоего храброго нового союзника. Он тоже присутствовал на том сожжении по той же причине.
Настал черед Блэза промолчать.
- Я знаю, что он там был, - наконец ответил он. - Знаю, почему ты был там, Ранальд. Но Фальк де Саварик сегодня ночью дал свой ответ на это. Теперь он с нами. А ты собираешься вернуться в Кортиль. К кошмару той жизни. Я не понимаю. Не могу понять. Ранальд, ты не объяснишь мне, почему? - В его голосе прозвучала боль. Все стоящие на мосту ее услышали.
Ранальд де Гарсенк снова медленно покачал головой.
- Нет, - в конце концов ответил он. - Я тебе не настолько многим обязан. - Он помолчал, теперь он выглядел более спокойным, чем его младший брат. - И я не стану благодарить тебя за то, что не стал пытать меня, чтобы узнать местонахождение туннеля. Но вот что я скажу. - Он повернулся к герцогу Талаирскому. - Я не собираюсь возвращаться в Кортиль. Не забывайте, в своем стремлении высмеивать и недооценивать противника, с кем и с чем имеете дело. Я никогда этого не забываю, никогда, ни в один из дней или ночей моей жизни. - Он опять повернулся к брату: - Прощай, малыш Блэз, который станет нашим королем. Я помню, как учил тебя владеть мечом. Интересно, помнишь ли ты?
После этих слов он повернулся и исчез в ночи и в тумане, и только стук копыт его коня указывал, что он едет на восток.
- Конечно, я помню, - ответил Блэз, ни к кому не обращаясь.
Потом он повернулся и зашагал через мост к замку, мимо двух герцогов и всех коранов, которые быстро расступились перед ним. Постоял молча перед опускной решеткой, пока ее снова не подняли, давая ему проход внутрь, в дом его предков.
Ошеломленный быстротой событий, Таун Гарсенкский почувствовал большое облегчение, увидев порозовевшие щеки и веселый вид других людей, когда они все собрались в большом зале.
В конечном счете, никакого сопротивления не было. Объявление о прибытии Блэза де Гарсенка, подкрепленное еще более весомым присутствием почти тысячи вооруженных воинов герцога де Саварика, заставили тех коранов Гарсенка, которые могли иметь подобные намерения, смириться с ситуацией.
Проблема была не в этом. Проблема возникла, когда начались объяснения, пока слуги замка торопливо раздавали вино и еду и устраивали на ночлег не только тех, кто собрался в зале, но и воинов с севера, фермеров, которые также пришли вместе с Фальком, вооруженные самым разнообразным оружием.
Именно присутствие фермеров, которых велели взять с собой Фальку, вызвало затруднения. В конце концов, стояла зима. Кораны часто следовали за своим сеньором, куда бы он ни ехал, и для герцога не было ничего необычного в том, чтобы взять с собой часть своих домашних, если он отправлялся в Кортиль на холодные зимние месяцы, чтобы пить и затевать потасовки с придворными короля. Такая традиция установилась давно. Вот почему предполагали, что замок Гарсенк не слишком хорошо защищен. Но если Адемар приказал обычным земледельцам взяться за оружие в разгар зимы - значит, затевалось нечто необычное.
Фальк де Саварик это понимал. Однако он не знал, что именно затевается, так как еще не добрался до Кортиля, когда получил другой приказ. Его рассказ был прост. Он получил указания привести как можно больше людей. Учитывая то, в каком настроении пребывал король с осени, Фальк полагал, что не сможет просто проигнорировать эти указания. Он пришел к выводу, что король собирает войско перед весенним наступлением; это всегда было наиболее вероятным развитием событий.
На полпути к Кортилю его встретил гонец от верховного старейшины и передал другой приказ, требующий повернуть на запад, к замку Гарсенк, и встретиться там с Гальбертом. Гонец доложил, что надвигается угроза с юга и в самом сердце зимнего Гораута зреет предательство. Фальк знал, как и большая часть Гораута к этому времени, что Блэз де Гарсенк прошлой осенью заявил о своих притязаниях на трон.
Герцог Фальк привык жить своим умом, пусть ему недоставало жизнерадостности отца или уверенности монарха, которой обладал Кадар де Саварик. Он развернул свою тысячу, как и было приказано, и поехал по дороге, засыпанной снегом, в долине, но остановил войско у русла замерзшей реки два дня спустя, откуда до замка Гарсенк было полдня езды. И там, под серым небом, произнес речь.
Он был не слишком хорошим оратором, и его северяне не были склонны выслушивать длинные речи особенно на холоде. Он выступил так коротко и ясно, как только мог, и его слова означали перемену в его жизни. Он стал бы отрицать, что именно события в Аубри привели его к этому моменту, но и не мог утверждать, будто они не имели к этому никакого отношения.
Ему никогда не нравился Иерсенский договор, сообщил он собравшимся, выкрикивая слова против поднимающегося ветра. Ему никогда не нравилась та власть, которую имел верховный старейшина Коранноса над королем, погрязшим в пороках. Он испытывал презрение и искренний гнев по поводу того, что четверть населения Гораута лишилась своих земель и получила приказ искать себе кров где-нибудь в другом месте. Где угодно, пока король и его верховный старейшина строят планы завоевания юга. Фальк де Саварик не думал, что они сумеют удержать земли, захваченные к югу от перевалов; им этого не позволят другие страны. Равновесие будет слишком резко нарушено. Они лишь сменят пограничные конфликты с Валенсой на огромную битву против всех остальных стран, а арбоннцы скорее умрут, чем согласятся мирно жить под игом оккупации Гораута. Гораутцы будут изгнаны из Арбонны, сказал герцог Фальк своим людям, оставив после себя руины, пепел и горы трупов.
Это, сказал Фальк, возможно, даже не имеет значения для верховного старейшины, который затевает эту войну. Истинная причина того, что сейчас происходит, не имеет почти никакого отношения к земле, необходимой для лишившихся своих владений на севере. Гальберт хочет лишь уничтожить Арбонну и ее богиню, и Иерсенский договор был первым дьявольским шагом к этому. Фальк де Саварик тоже не слишком заботится об арбоннской богине; она его никогда не волновала, сказал он у той замерзшей реки. А что его действительно волнует, сказал он, - это согнанные с земли люди севера. Король продал их Валенсе за серебро и золото, чтобы собрать армию для сожжения женщин в Арбонне.
Есть и другие люди, сказал он молчащим воинам, которые думали так же, как он. Блэз де Гарсенк, младший сын верховного старейшины, вероятно, многим из них известен. Он даже не северянин, но он предпочел навсегда покинуть Гораут и не жить по условиям Иерсенского договора. Вероятно, он сейчас направляется домой, возможно, даже сегодня ночью, возглавив восстание против той самой несправедливости, о которой говорил Фальк. Герцог собирается присоединиться к нему ради чести северной земли и в память о своем отце и короле Дуергаре, которые действительно любили Гораут и служили ему. Он предлагает всем своим воинам, которые думают так же и которые доверяют его суждениям, пойти с ним. Те, кто думает иначе, могут беспрепятственно уйти, с его искренней благодарностью за прошлые услуги.
Вот и все, что он сказал. Ветер дул вдоль долины, наметал снег в сугробы по берегам замерзшей реки, стряхивал его с ветвей голых деревьев.
Восемнадцать человек уехали из отряда почти в тысячу человек.
Люди севера всегда имели собственные твердые убеждения, а сеньоры Саварика редко поступали с ними нечестно, что бы ни делали короли в Кортиле. Герцог Кадар де Саварик погиб, защищая их земли и свои собственные у Иерсенского моста. Его сын защищал интересы севера осторожно, но старательно во время мятежей, которые вспыхивали после восшествия на престол короля Адемара и подписания договора. Если сейчас время осторожности закончилось, то время верности - нет, а верность северу была первым законом севера.
Фальк де Саварик не был человеком, склонным действовать под влиянием вспышки сильных чувств, однако он был растроган тем, что последовало за его речью в тот зимний день. В конце концов, он подбивал их на измену.
Когда он закончил, не было никаких криков, ни криков одобрения, ни криков "ура" в его честь. У них так не принято. Только мрачное, суровое молчание, всегда свойственное северу, когда шесть всадников и двенадцать пеших воинов отделились от отряда и двинулись на восток, прочь от того заледеневшего потока, к Кортилю и королю Адемару, который все-таки, после всего сказанного и сделанного, оставался помазанником божьим.
Остальные последовали за Фальком сюда, в замок Гарсенк, и теперь последуют за ним, торжественно сказал он Блэзу, Бертрану и другим собравшимся в большом зале, туда, куда он их поведет.
- Боюсь, - заметил Блэз, - что это и есть главный вопрос. - Казалось, он постепенно взял себя в руки после встречи с отцом и братом. - Мы планировали захватить этот замок, устроить в нем зимнюю базу, пункт сбора для тех людей, которые могут к нам присоединиться, а потом посмотреть, что принесет нам весна в смысле людей и возможностей. Я не предполагал вести войну зимой.
- Мы когда-то вели, и она закончилась битвой у Иерсенского моста, - возразил Фальк де Саварик.
- Я знаю. Я там был. То была война против захватчиков, у нас не было выбора. Теперь дело другое: я не хочу сам нападать на страну, разрушая города и замки. Если у меня получится, я бы хотел закончить все одним сражением против Адемара, только одним. Моя армия - если она у меня появится - против его армии на каком-нибудь поле. Если мне предстоит вернуться домой в качестве спасителя Гораута - человека, который вернет нас к богу и к нашей истинной судьбе, - то я не могу начать с убийства собственного народа и уничтожения их домов и полей. Я не стану этого делать, Фальк, по той же причине, по которой не хочу начать вторжение с армией из Арбонны.
- А тебе ее предлагали? - спросил Фальк де Саварик.
Блэз повернулся к Бертрану де Талаиру. Выражение лица герцога было странно задумчивым, углубленным в себя, как увидел Таун, словно он невнимательно следил за последней частью разговора. Мгновение спустя Таун осознал, что так оно и было.
- Ты помнишь, - тихо спросил Бертран у Блэза, не отвечая на вопрос, - что сказал твой брат перед тем, как уехал? Его последние слова, обращенные ко мне? - Его голос звучал как-то странно, от него в помещении снова стало холодно, несмотря на огонь, горящий теперь во всех каминах. Таун, стоящий у дверей в коридор, попытался вспомнить, что же сказал Ранальд де Гарсенк.
- Он сказал, что не собирается возвращаться в Кортиль. - Блэз стоял у самого большого камина. Теперь он сделал два шага к герцогу Талаирскому и остановился.
- Не хотел ли он сообщить тебе о чем-то? - резко спросил Рюдель Коррезе. Он встал со стула. - Потому что, если хотел...
- Если хотел, - закончил вместо него герцог Бертран, - тогда мы знаем, почему Фальку приказано привести всех людей, каких сможет. И почему твой брат не поехал в Кортиль. Адемара нет в Кортиле.
- Как вы перебрались через горы? - внезапно спросил Фальк де Саварик. Он тоже теперь встал со своего стула.
- Через Малый Гаярдский перевал на западе, - ответил Блэз. - Нас было всего пятьдесят человек, без оружия или товаров. Мы не хотели быть замеченными. Если бы мы пошли через Верхний перевал, нас могли засечь.
- Конечно, - сказал Фальк. - Но если эн Бертран прав...
- Тогда Адемар и его армия двигались на юг от Кортиля к Верхнему перевалу, пока мы шли на север. - Бертран де Талаир поставил бокал с вином. Его лицо, как увидел Таун, сильно побледнело, старый шрам резко выделялся на нем. - Вот что произошло, я уверен. Это совпадает с тем, что нам известно. Они все же решили не ждать весны. Это зимняя война, друзья мои. В Арбонне. Возможно, они уже там.
- И что мы здесь сделаем с тысячью человек? Захватим Кортиль? Поднимем восстание в стране? - Глаза Рюделя Коррезе горели при свете каминов. Блэз ничего не ответил, он смотрел на герцога Талаирского.
- Не с кем поднимать восстание, - медленно произнес Фальк де Саварик. - Все мужчины, которые могут сражаться, ушли с королем. Кажется, я понимаю, о чем он думает: ему наплевать, что ты здесь делаешь. Если он захватит Арбонну достаточно быстро - а она, вероятно, будет беззащитна перед ним сейчас, зимой, сколько бы людей он ни потерял в горах, - он сможет вернуться домой с армией, победив и разграбив Арбонну, и разделаться с нами весной там, где будет находиться Блэз.
- Это придумал не Адемар, вы понимаете, - наконец заметил Блэз, и все услышали в его голосе горечь. - Это коварный план моего отца и его мечта. Он всегда хотел уничтожить Арбонну. Еще когда я был мальчиком, он говорил мне, что храмы Риан следует разрушить, чтобы спасти весь мир от разврата. Он меня знает. Он знал, что я не приведу сюда армию, что Адемар может спокойно оставить Гораут почти без защиты, а потом вернуться, как говорит Фальк, и разобраться с тем, что здесь произойдет в его отсутствие. - Он повернулся к Бертрану: - Ты знаешь, что он собирается сделать, не так ли?
Лицо Бертрана было мрачным, словно зимняя ночь. Он медленно наклонил голову.
- Он не станет возиться с замками и городами. Не попытается устроить осаду зимой. Он собирается выманить коранов наружу, нападая на деревни и храмы. Как он сделал в Аубри.
- Как он сделал в Аубри, - повторил Блэз.
- Тогда мы выступаем? - спросил Фальк де Саварик. - Ты хотел одного сражения, Блэз. Похоже, ты сможешь его получить, но оно произойдет в Арбонне.
- Конечно, - отозвался герцог Талаирский с гневной иронией. - Там ведь теплее. Солнце сияет даже зимой. Если забраться достаточно далеко на юг, то совсем не будет снега. Можно даже почувствовать запах моря.
- Сквозь дым, - коротко заметил Блэз. - Поехали.

Они оставили две сотни из людей Фалька для защиты замка Гарсенк. Остальная часть отряда в ту же ночь в туман и холод двинулась по длинной дороге к горам. В какой-то момент ночи туман наконец-то начал подниматься, и они перед наступлением утра увидели сквозь разорванные, несущиеся по ветру облака белую Видонну, висящую над горизонтом.

Глава 16

Священник Рош попал в опалу на острове Риан в море. Один человек, отправившийся в лес за дровами на зиму, учуял запах горящего костра у бухточки на южном берегу и пошел туда выяснить, в чем дело; риск лесного пожара, хоть и гораздо меньший зимой, всегда был реальным. Он обнаружил небольшую ямку в холодном песке, прикрытую сверху плоским камнем. Приподняв камень длинной веткой, он увидел полдюжины анчоусов, которые жарились на углях внутри.
Рош даже мог бы попытаться отрицать свою вину, если бы через несколько минут тот же любопытный лесник не нашел и его самого в маленькой хижине неподалеку, где он дремал в радостном предвкушении. Рядом лежала удочка, а его руки пахли рыбой.
Разбуженный этим любопытным нахалом, он, заикаясь, предложил ему разделить с ним утренний тайный улов под ласковым зимним солнцем, любуясь с берега спокойными морскими водами. Лесника не тронул ни идиллический пейзаж, ни даже обещанная сочная рыба. Он был одним из тех удручающе набожных парней, которые покидали свой дом после какого-нибудь ночного видения и приезжали на остров, чтобы служить богине, работая на жрецов и жриц. Такие люди часто более строго придерживались доктрин и кодексов поведения, чем сами священнослужители.
По закону, с удовольствием провозгласил лесник, грозя Рошу пальцем, вся рыба и дичь на берегах острова запретны для смертных мужчин и женщин, священны, добродетельно пропел он, посвящены Риан в ее ипостаси защитницы животных.
Рош попытался, без всякой надежды, объяснить, что это касается только рыбаков и охотников с большой земли. Как он и ожидал, лесник оказался хорошо подготовленным. О подобной нечестивости, заявил этот человек с негодованием, следует доложить самой верховной жрице. Он взвалил на плечо вязанку дров, ухватил за повод так же тяжело нагруженного осла и быстро двинулся назад, к поселку вокруг храма. Всегда все хотят обращаться прямо к верховной жрице, мрачно подумал Рош, глядя ему вслед. Будто ей больше делать нечего, как только выслушивать доклады о мелких прегрешениях ее жрецов и жриц.
Тем не менее это было его третье мелкое прегрешение - одно и то же - за год. Он безнадежно спрашивал себя, отошлют ли его с острова, назначат ли служить в каком-нибудь храме среди полей или в горах. Ему не хотелось покидать остров Риан. Не хотелось уезжать от моря. Он вырос у океана; это было то, что он знал и любил, как любил урожай, который Риан в своей милости позволяла собирать на волнах. Особенно анчоусы; больше всего анчоусы.
В мрачном настроении, проклиная собственную слабость и то, что у него хватило глупости уснуть так близко от ямы с костром, Рош обдумывал возможность перехватить лесника и попытаться остановить его или придумать какую-нибудь небылицу, подходящую к случаю, раньше, чем они доберутся до поселка. Нет смысла, мрачно решил он. Рош чувствовал себя таким несчастным, что почти потерял аппетит.
Рыба была готова, он определил это по доносящемуся аромату. С тяжким вздохом Рош вернулся к костру и печально посмотрел внутрь, на шесть драгоценных рыбешек, заманчиво шипящих под старательно собранными и выложенными сверху травами. Он слегка удивился при этом, учитывая крайнюю серьезность своего положения, обнаружив, что к нему все-таки вернулся аппетит.
Немного позже он добрел до поселка, задолго до того срока, когда ему надо было идти на службу в храм. Он хороший священник, сказал себе Рош, просто любит рыбу.
Как он и ожидал, ему приказали немедленно явиться к верховной жрице. Он увидел лесника с его ослом у двери в пекарню. У него был самодовольно благочестивый вид. Рош прошел, вытирая рот и пятна на одежде и изо всех сил стараясь его не замечать.
В дальнем конце храма под куполом находились спальни и приемные верховной жрицы и жриц Внутреннего Круга. Роша впустила женщина из Кауваса с непроницаемым выражением лица. Ему никогда не нравились жители Кауваса - как и люди из других районов внутри страны, внезапно подумал он. Только люди, выросшие у моря, в состоянии понять ритмы жизни на воде. Интересно, можно ли ему сказать об этом верховной жрице. Она ведь сама из Барбентайна.
Рош ждал в мрачном молчании, стоя один в приемной, и время от времени безуспешно пытался украдкой вытереть выдающие его пятна на одежде. Он вдруг понюхал свои ладони и поморщился. Ему следовало помыться, осознал он. Он принес доказательство своего греха прямо в храм Риан. И это уже в третий раз за этот год. Его сошлют на север, решил Рош с искренним отчаянием. Он заслуживает, чтобы его сослали в горы, подальше от волн его любимого океана и их искушающих даров. У него совсем нет силы воли, упрекнул он себя, нет должного уважения к традициям святой Риан, которые он поклялся соблюдать всю жизнь, нет истинного чувства собственной ответственности, чтобы служить примером...
Дверь открылась. Еще одна служанка с мрачным лицом холодно кивнула ему. Прислужникам всегда нравилось, когда у священника или у жрицы бывали неприятности. Рош в последний раз вытер ладони об одежду и вошел, пытаясь держаться с таким достоинством, какое только возможно, если пахнешь анчоусом и костром, и приготовился выслушать приговор судьбы от верховной жрицы Риан в Арбонне.
Очень скоро он вышел из комнаты всерьез обеспокоенный. Верховная жрица едва обратила внимание на его прегрешение. Она кратко попеняла ему, даже не повернув головы и не отрывая незрячих глаз от огня в камине. Она почти рассеянно отпустила ему грех, произнесла ритуальное повеление помолиться в храме и попросить дать ему силы сопротивляться своим слабостям. И это все. За третье прегрешенье за этот год. Его отпустили. Даже ее белой сове, казалось, не до него, она даже не соблаговолила взглянуть на вошедшего.
Рош не мог этого понять. Он совершил довольно серьезный проступок, подал ужасный пример простым работникам. Как могла верховная жрица равнодушно отнестись к подобному, удивлялся он. Как можно должным образом сохранить обычаи богини, если высшее руководство храма обращает на них так мало внимания? Он заслужил по крайней мере временную ссылку! И хотя подобное наказание сделало бы его несчастным, он, несомненно, его заслужил. А это что - рассеянный выговор и быстрое освобождение?
Случилось нечто очень серьезное, решил Рош. Он всего лишь незначительный священник, но невольно задаешь себе вопрос, должным ли образом служат Риан ее высшие клирики в последнее время. Он покачал головой. Куда катится мир?
Однако по дороге к выходу он не мог удержаться и широко улыбнулся женщине с кислым лицом у двери, а когда шел мимо пекарни под ярким послеполуденным солнечным светом, то весело помахал рукой леснику. Не самый разумный поступок, возможно, но Рош уже понял, что перед некоторыми искушениями он устоять не в силах.
Покончив со своими обязанностями в святилище в тот вечер, он тщательно помылся, вымыл руки, лицо и тело на прохладном вечернем воздухе после захода солнца и надел чистые одежды перед тем, как вернуться в храм, где ему предстояло молиться в тот вечер две полных смены. Как ему и было велено, Рош смиренно просил богиню даровать ему силы сопротивляться своим недостойным желаниям, а затем, подумав, помолился Риан, чтобы она даровала свою святую мудрость и вечное присутствие верховной жрице, которая в последнее время казалась обремененной заботами выше его скромного понимания.
Когда он в конце концов поднялся, хотя его колени и спина застыли от холода, он почувствовал себя лучше. Он покинул храм и вернулся в спальню, на свою кровать под зимними звездами и обеими лунами.
Выходя из храма, он увидел группу своих товарищей, жрецов и жриц, стоящих на портике вокруг маленького костра. Было уже очень поздно; в этом было нечто необычное. Он подошел к ним, и когда они расступились, чтобы впустить его, он увидел среди них Маритту, которая скоро должна была родить ребенка, зачатого с ним прошлой весной. Именно она рассказала Рошу о только что полученном известии: армия Гораута была замечена два дня назад на Верхнем перевале в горах, она двигалась на юг.
Всегда существовала такая вероятность, даже более чем вероятность.

С того момента когда был подписан Иерсенский договор, Беатриса была уверена, что Гораут придет к ним. "Пока солнце не упадет и луны не умрут, Гораугу и Арбонне не соседствовать мирно". Так гласила древняя поговорка в обеих странах. Солнце не упало, и обе луны сегодня светят на ночном небе, она это знает, ощущает их присутствие, хоть и не видит их света.
Погрузившись в свое мягкое кресло, она также ощущает огонь в камине, разумеется, как тепло, приятное тепло, но еще и как нечто иное, не звук или жар и, уж конечно, не свет, а как источник опасности и знаний одновременно. Тот мир, в который она вошла в ту ночь, когда отдала свои глаза в обмен на иное зрение Риан, был таким сложным. Она теперь видит совсем по-другому, лучше в темноте, лучше всего на острове, и совсем не видит, когда Бриссель не сидит у нее на плече. Она подняла руку и погладила сову; она чувствовала ее тревогу, или скорее чувствовала, как сова реагирует на ее собственную тревогу. Она попыталась успокоить ее мысленно, нежно поглаживая рукой, но это было трудно. Сегодня трудно.
Аубри - это удар по ее сердцу, тяжкий, как удар молота, а ведь это был всего лишь первый шаг, прошлой осенью всего лишь горстка коранов Гораута прислала свое первое послание, написанное огнем. Теперь это армия, и, кажется, давняя мечта Гальберта де Гарсенка сжечь Арбонну может осуществиться.
А она почти ничего не может поделать. Беатриса уже сделала все, что могла. Она покидала остров на гораздо более долгий срок, чем следовало, пренебрегала существенными только для этого места, но жизненно важными нуждами жрецов и жриц, чтобы встретиться с матерью, Робаном и самыми значительными из сеньоров - Бертраном, Тьерри и Арианой, Уртэ. Именно Беатриса, чувствуя в себе биение пульса богини, что случалось редко, посоветовала осторожно сделать предложение Блэзу де Гарсенку, который, как известно, покинул Гораут в гневе. Она вспомнила их первую реакцию на ее совет: он был сыном верховного старейшины, их злейшего врага. Невежественный, неприятный солдафон-наемник, как презрительно назвал его канцлер Робан.
В нем есть нечто гораздо большее, сказала им Беатриса, доверившись своей интуиции и молчанию совы. Бертран с ней согласился, пусть даже его это позабавило. Но у него была еще одна причина - как они потом поняли, - ее предложение помогало ему осуществить план и соблазнить некую даму. Иногда с Бертраном такое случалось. Его надо принимать таким, какой он есть, а это не так мало, и стараться не выдавать свое внутреннее сожаление о том, насколько больше он мог бы сделать.
Она поняла, что права насчет Блэза де Гарсенка, когда Риан своим божественным вмешательством привела этого человека на остров еще до того, как Бертран приехал в замок Бауд. Беатриса и здесь сделала все, что могла, попыталась напугать его и вывести из состояния мрачного спокойствия, проникнуть за выстроенные им барьеры и прикоснуться к тому сокровенному, что она в нем почувствовала. Бриссель дала ей знать, что и она тоже что-то здесь почувствовала, а Беатриса давным-давно научилась прислушиваться, когда сова говорила ей нечто подобное.
Она помнила, как Бриссель слетела с ее плеча в ночь летнего солнцестояния в Тавернеле, когда Блэз впервые заговорил о короне Гораута. Это стало для нее неожиданностью, и слова Блэза, и внезапный полет к нему совы. Она совсем ничего не видела, когда с ней не было Бриссель, но мать взяла ее за руку и тихо сказала, куда перелетела птица, и в тот момент Беатриса ощутила присутствие Риан.
Если бы только она могла чаще ощущать ее присутствие. Если бы только она обладала десятой долей тех магических и умственных способностей, которые приписывают ей суеверные люди. Но магия в Арбонне - явление неуловимое, почти не существующее, в отличие от тех не нанесенных на карту стран, лежащих за пустынями на юге, о которых ей рассказывали моряки, занесенные туда штормами. Здесь магия ограничена мелочами, касающимися домашнего очага и сердечных дел. Умение управлять зачатием, узнать заранее пол младенца - и последнее не всегда точно. Знание людских горестей, слабая возможность облегчить их. Умение разбираться в дарах природы - травах, цветах, фруктах, деревьях. Сама Беатриса немного умела проникнуть - но только здесь, на острове, или на островке озера Дьерн, и только после того, как ослепла, - во внутреннюю жизнь, в дела любви и ненависти. Обладала небольшим даром исцеления, хотя здесь ей больше всего помогало знание трав и других средств, передаваемое из поколения в поколение, как и другие знания.
В этом вся их магия; в этом их грозная сила. Было полезно заставить остальных думать, что они обладают большим; страх перед священниками Риан и их ночными сборищами мог послужить им защитой.
Пока этот страх не перерос в такой глубокий и холодный ужас, что сам стал причиной их гибели. Кажется, Гальберт де Гарсенк в прошлом однажды пересек эту черту, днем или ночью. Его страх перед женщинами Арбонны, его ненависть к Риан и всему, что олицетворяла богиня, стал причиной появления армии в горах среди зимы, которую верховный старейшина Коранноса заразил жаждой убийства. Они уже должны были спуститься с гор, поправила себя Беатриса, с болью в сердце, и холодный, медленный ужас растекся по ее жилам, словно яд в крови.
Она не знала, что делать. Это было самое худшее. Она могла молиться, собрать всех на острове под куполом храма и петь гимны и молитвы весь день и всю ночь, призывая богиню услышать их и защитить. Но Риан невозможно заставить это сделать. Это самый древний, самый основной закон; богиня капризна и неприкосновенна, смерть - часть ее владений: фактически она - одно из ее воплощений. Она мать, она невеста, но она также собирательница мертвых.
Возможно даже, что сама Риан наслала это бедствие как наказание, чтобы очистить от зла их время. Беатриса не знала, какие большие грехи они могли совершить, но она всего лишь служанка богини, а не поверенная божественного провидения. Она считала - и сказала бы, - что в Арбонне нет ничего столь темного или порочного, что заслуживало бы случившегося с коранами из сторожевой башни у Верхнего перевала прошлой осенью или со жрицами храма в Аубри в ту же ночь.
Она сказала бы об этом самой Риан, если бы это что-то изменило. Сова взъерошила перья и вернула верховную жрицу к действительности. Беатриса обдумывала варианты, способы ответных действий. Она помнила, как это делал ее отец, как быстро перебирал вслух возможности перед тем, как решительно выбрать путь. Ей иногда бывало все еще трудно примириться с его смертью, с тем, что теперь это бремя лежит на матери и на ней самой, при слабой помощи со стороны разобщенных сеньоров Арбонны.
Нет наследника. Это всегда представляло собой проблему, и Гибор Четвертый, правитель Барбентайна, не смог назначить наследника из боязни раздробить страну. Он даже пытался заставить Беатрису покинуть остров богини в тот год, когда Аэлис умерла вместе с младенцем в Миравале. Гибор предвидел эту проблему после смерти своей младшей дочери. Он всегда многое предвидел; его недостатком было то, что он старался одновременно добиться слишком многого. Так получилось с браком Аэлис и Уртэ де Мираваля: могущественный герцог, один из самых могущественных в стране, этот выбор невозможно было поставить под сомнение. К тому же Уртэ очень хотел иметь детей, сына или даже дочь, чтобы править Арбонной после смерти Гибора.
Но Аэлис умерла первой, а вместе с ней почти наверняка и ее сын. Никто не мог быть полностью в этом уверен, хотя все знали, что она сказала своему мужу на смертном одре насчет отцовства ребенка и - тем самым положила начало ужасной, пагубной вражде, с тех пор определявшей жизнь в Арбонне. С Уртэ невозможно было даже заговорить об этом. Однажды Беатриса попыталась, в конце того года после смерти Аэлис, и получила самый яростный отпор в своей жизни. Им пришлось бы подвергнуть герцога Миравальского пыткам, чтобы попробовать заставить его заговорить. И он бы не заговорил, они все это понимали: он даже под пытками не сказал бы, что случилось с ребенком.
Даже правитель Гибор не сумел погасить то, чему положила начало Аэлис в ту давнюю ночь в отношениях между Талаиром и Миравалем. Поэтому в поисках выхода он попытался заставить Беатрису перестать быть жрицей, вернуться в Барбентайн, готовиться к замужеству и к тому, чтобы самой родить ребенка.
Именно тогда она дала себя ослепить в том маленьком храме в горах Гётцланда, решилась на шаг, которого не делала многие годы ни одна из жриц, навсегда связав себя с Риан. Она стала верховной жрицей два года спустя и переехала на остров.
Ее отец так до конца ее и не простил. Это всегда причиняло ей боль, потому что она его любила. Не так, как его любила мать, со всей неумирающей страстью души, и даже не так, как ее сестра Аэлис, любовь которой была сложной и требовательной. Беатриса слишком хорошо знала слабости отца и его недостатки, она слишком хорошо его понимала, чтобы так любить: она понимала его гордость и то, как он хотел управлять слишком многим и самыми разными способами, держать в своих руках поводья всего и всех. Конечно, она это понимала: ей тоже мешал этот порок. Она была дочерью Гибора. Но ее призвание служить Риан было искренним, призванием всей жизни, она поняла это еще в юности.
К ее изумлению, мать ее поняла тогда. Синь, прекрасная и блестящая, как драгоценная жемчужина, при свете факелов Барбентайна, понимала очень многое всегда. Душа Беатрисы сегодня ночью болела за нее, когда она представляла себе мать в зимнем замке, когда она только что получила жестокие известия и к ней пришло ужасное, сокрушительное понимание, что она, возможно, станет правительницей Арбонны во времена окончательной гибели страны.
Сова снова заволновалась, это было предостережением. Беатриса обдумывала варианты своих действий. Она могла сама отправиться на север, покинуть остров - то место, где ей могут быть дарованы власть и предвидение, чтобы отдать свои силы смертной женщины, всю доступную ей мудрость матери тем, кто сейчас остался с графиней.
Она им не нужна, поняла Беатриса, остро ощущая свою беспомощность. Она может давать советы во время мира, может собирать сведения у своей сети осведомителей, но что она знает о войне?
Пришло время мужчин, с горечью сказала себе Беатриса. Блестящая ирония. Арбонну хотят уничтожить из-за женщин, потому что богиня пользуется их любовью и преданностью вместе с Коранносом на небесах, потому что ею сейчас правит женщина, из-за символов и музыки Двора Любви, из-за изящества женщин, таких, как Синь и Ариана. И все же теперь, когда все это пришли уничтожить мечом, топором и огнем, когда угроза насилия и сожжения стоит перед взором каждой женщины в Арбонне, стоит ей только закрыть глаза - именно мужчины должны их спасти.
И, несмотря на более чем двадцатилетние усилия ее отца при его жизни, а после усилия ее матери, несмотря на терпение, уловки и даже попытки Гибора наложить строгий запрет, два самых могущественных человека Арбонны по-прежнему ненавидели друг друга с неистовством и самозабвением, которые никогда их не покидали и никогда не покинут и никогда не позволят им действовать сообща даже для того, чтобы спасти себя и свою страну.
Беатриса это знала. И почувствовала отчаяние, чуть не захлестнувшее ее. Вот что всегда было слабостью в самом сердце современной Арбонны, вот почему им грозило уничтожение. Не потому, что ими правила женщина. Не из-за предполагаемой слабости их коранов - это была ложь, явная ложь. Не из-за развращающего влияния трубадуров и их музыки: в их процветающем искусстве не было никакого разврата. Их угрозой, их уродливой раной были Талаир и Мираваль.
Ее сестра Аэлис, подумала Беатриса с застарелой, непримиримой обидой должна ответить за многое.
Наверное, так думать несправедливо; Ее мать твердила ей об этом снова и снова уже много лет. Несправедливо или нет, она так думала, и будет так думать до самой смерти, и умрет, вспоминая Аэлис, смуглую и стройную, чересчур гордую, с ее железной волей и склонностью ничего не прощать.
Бертран тоже этим отличается, подумала Беатриса. Как и Уртэ. А затем ей в голову пришла новая мысль, когда она снова протянула руку, чтобы погладить встревоженную сову: "Как я".
- Ох, Аэлис, - вслух пробормотала она. - Ох, сестра, не начали ли мы все умирать в ту ночь, когда умерла ты, с новорожденным или без него?
Она подумала, что это возможно. От событий расходятся круги, и иногда очень далеко, по темным озерам времени и мира.
Бриссель снова встрепенулась на ее плече, потом вдруг сжала острые когти знакомым ей образом. Это всегда происходило так: без всякого предупреждения она могла ощутить присутствие богини. Затаив дыхание, ощущая знакомое ускоренное биение сердца, Беатриса ждала и получила ответ, который ее успокоил, при помощи картинок в темноте. Они вихрем кружились, обретали форму, словно явились из какого-то первобытного тумана времени еще до сотворения мира.
Она увидела два замка и сразу же их узнала. Мираваль и Талаир - она всю жизнь знала эти две гордые твердыни. Быстро промелькнули другие образы: арка, невероятно древняя, массивная, внушающая смирение, барельефы воинов и завоевателей вырезаны на ней, словно предостережения из далекого прошлого. А затем, когда верховная жрица Риан перевела дыхание судорожным вздохом любви и боли, который не смогла сдержать, она мысленно увидела озеро, маленький, изящный островок посреди него, три столба дыма, поднимающиеся, подобно мечам, прямо в безветренное зимнее небо. Последним она увидела дерево. Затем картинки исчезли, и снова осталась лишь темнота и Бриссель у нее на плече.
Это всегда приходило вот так и уходило, никогда по принуждению, никогда в ответ на мольбы. Богиня иногда помнила о своих детях, а иногда забывала о них по прихоти своей природы. Она могла осыпать дарами, подобно благословенному дождю весной, или повернуться спиной и позволить льду или огню делать свое дело. У нее было лицо смеха и лицо страсти, выражение истинного сочувствия и устрашающее лицо судьи. По учению Арбонны из них двоих именно бог Кораннос был добрее. Риан их терпела и любила, но могла быть жестокой, как жестока природа. Именно бог всегда помнил о своих смертных детях и всегда видел их страдания на земле. Так проповедовали в Арбонне многие поколения.
В других местах верования были другими. И совсем другими в Горауте.
Ей придется остаться здесь, поняла Беатриса. Только на острове она могла получить доступ к подобным предвидениям, таким, как это. Сегодня ночью нужно отправить послание в Барбентайн. Она попросит отнести его двух молодых трубадуров, которые зимуют с ними на острове. Они не откажут ей; они не такие люди, чтобы прятаться в море, когда смерть и разрушение надвигаются с севера. Беатриса пошлет их к графине, предупредит ее, сообщит им всем, где произойдут решающие события.
Как ей сказано, они произойдут на месте из ее видения: все закончится у маленького острова на озере Дьерн, вблизи от арки, недалеко от двух замков.
Конечно, подумала она, ощущая внутри себя тишину после присутствия Риан. Конечно, это произойдет там. Ее охватила старая печаль. "Мне следовало знать. Ведь там все началось".
Она была мудрой и уже немолодой, Беатриса де Барбентайн, хорошо разбиралась в делах сильных мира сего и давно привыкла к темноте и доступу к знаниям, который эта темнота ей иногда давала. По правде говоря, пути Риан были ей лучше знакомы, чем она позволяла себе признать, но ей всегда хотелось большего. Это в характере ее семьи, наследие ее крови. И все же богиня никогда совсем ее не покидала, какими бы длинными ни оказывались промежутки. Она многое знала, так как в подобные мгновения ей открывались ясные, резкие видения через пропасть времени, не доступные для остальных живущих детей Коранноса и Риан.
С другой стороны, кое о чем не знала и никогда не узнала даже верховная жрица на своем острове в будущем, в настоящем или в расходящихся кругах формирующегося прошлого. И ей не положено было этого знать. Клятвы, данные умирающим, священны в Арбонне.

После того как армия завоевателей из Гораута наконец спускается из снегов на перевале в Арбонну, их духовный лидер останавливает воинов, и на высоком плато они все как один опускаются на колени, чтобы выслушать благодарственную молитву верховного старейшины.
Они прошли через горы с легкостью, внушающей смирение и изумление, потеряв всего несколько сотен людей и коней, погибших от холода в горах, на обледеневших, опасных тропах и под одной - поразительно, всего одной! - лавиной, которая пронеслась в стороне от основной части армии на расстоянии всего лишь полета стрелы, и только арьергард смела белая смерть, оставив людей без должного погребения.
Могло быть - должно было быть - намного хуже, во время этой безумной попытки провести армию через горы зимой, чтобы получить преимущество неожиданности. Даже сам верховный старейшина едва не распрощался с жизнью. Стоя рядом с их высоким королем, он обращается к армии, держа на весу в одной руке стрелу, с алой повязкой на предплечье, сверкающей на фоне синей одежды и белого снега за его спиной. Он догнал их, несмотря на рану, уже на перевале, в одиночку, а это безрассудный риск, как всем известно. Но безрассудный риск для того, кто не верит безоглядно Коранносу и не пользуется, как явно пользуется Гальберт де Гарсенк, верховный старейшина Коранноса, покровительством и благосклонностью бога. А это означает, что они тоже, заодно с ним, получили благословение Коранноса, были им избраны.



Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 [ 23 ] 24 25 26 27 28 29
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?

 

ВЫБОР ЧИТАТЕЛЯ

главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

СЛУЧАЙНАЯ КНИГА
Copyright © 2004 - 2020г.
Библиотека "ВсеКниги". При использовании материалов - ссылка обязательна.