read_book
Более 7000 книг и свыше 500 авторов. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

Литература
РАЗДЕЛЫ БИБЛИОТЕКИ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ КНИГ

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ АВТОРОВ

ПАРТНЕРЫ



ПОИСК
Поиск по фамилии автора:

ЭТО ИНТЕРЕСНО

Ðåéòèíã@Mail.ru liveinternet.ru: ïîêàçàíî ÷èñëî ïðîñìîòðîâ è ïîñåòèòåëåé çà 24 ÷àñà ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ
По всем вопросам писать на allbooks2004(собака)gmail.com



должности палача, назначил его на должность капельмейстера во вновь
организуемый оркестр. Он умолял меня о пощаде, он уверял, что не умеет
играть, - отговорка вообще уважительная, но в данном случае ничего не
значащая: во всей стране не было музыканта, который умел бы играть.
Королева наутро просто вышла из себя, узнав, что она не получит ни
жизни Гуго, ни его имущества. Но я объяснил, что ей придется терпеливо
нести этот крест, так как, хотя закон и обычай дают ей право на жизнь и
имущество этого человека, я усмотрел в деле смягчающие обстоятельства и
помиловал его именем короля Артура. Олень опустошил поля этого человека, и
он убил его в запальчивости, а не ради выгоды; потом он отнес его в
королевский лес, надеясь, что благодаря этому отыскать виновного не
удастся. Но втолковать ей, будь она проклята, что запальчивость является
смягчающим вину обстоятельством при убийстве и дичи и человека, я не мог,
а потому замолчал и предоставил ей сердиться, сколько она хочет. Объясняя,
я, между прочим, сказал ей, что порыв гнева, охватившего ее, когда она
убила пажа, является обстоятельством, несколько смягчающим преступление.
- Преступление! - воскликнула она. - О чем ты говоришь? Преступление,
бог ты мой! Ведь я собираюсь _заплатить_ за это!
Убеждать ее было бесполезно. Взглядов, привитых с детства, не выбьешь
ничем; воспитание - это все. Мы говорим о характере. Глупости: никаких
характеров не существует; то, что мы называем характером, - попросту
наследственность и воспитание. У нас нет собственных мыслей, собственных
мнений. Наши мысли и мнения передаются нам, складываются под влиянием
воспитания. Все, что есть у нас собственного и что, следовательно,
является нашей заслугой или нашей виной, может поместиться на кончике
иголки, все же остальное нам передал длинный ряд предков, начиная с
медузы, или кузнечика, или обезьяны, от которых после миллионов лет столь
утомительного, поучительного и невыгодного развития произошла наша
теперешняя порода. Я же со своей стороны в этом трудном и нерадостном
паломничестве между двумя вечностями стремлюсь только к тому, чтобы
прожить жизнь чисто, возвышенно, безупречно и сохранить ту
микроскопическую частицу, которая собственно и составляет все мое
подлинное я; остальное может отправляться хоть в преисподнюю, мне
безразлично.
Нет, будь она проклята, эта королева. Ума у нее в голове было
достаточно, но воспитание превратило ее в ослицу, - конечно, лишь с точки
зрения людей, родившихся много столетий спустя. Убийство пажа - не
преступление, а осуществление ее права; и она спокойно отстаивала свое
право, не сознавая его несправедливости. Она была воспитана в неколебимом
и не требующем проверки убеждении, что закон, разрешающий ей убивать своих
подданных, когда она пожелает, правилен и справедлив.
Ну что ж, даже сатане нужно отдать должное. Она в сущности заслуживала
похвалы; но похвалить ее я не мог, слова застревали у меня в горле. Убить
мальчика она имела право и вовсе не была обязана платить за это убийство.
Закон, требовавший уплаты за убийство, касался других, но не ее. Она
вполне сознавала, что поступает великодушно и благородно, платя за этого
мальчика, и что я из справедливости должен похвалить ее за такой поступок;
но я не мог, у меня язык не поворачивался. Мне все представлялась
несчастная старая дама с разбитым сердцем и хорошенький мальчик в шелковом
наряде, залитом его чистой кровью. Разве можно _оплатить_ его смерть?
_Кому_ она будет платить? И, зная, что эта женщина, при ее воспитании,
заслуживает похвалы и даже восхищения, я, воспитанный по-другому, не мог
ее похвалить. Пересилив себя, я сказал ей, что ее похвалят другие, - на
большее я не был способен:
- Ваше величество, народ будет боготворить вас за это.
То, что я сказал ей, было правдой, но в глубине души я мечтал дожить до
того дня, когда мне удастся повесить ее за этот благородный поступок.
Очень уж плохи были многие законы, слишком уж плохи. Господин имел право
убить своего раба без всякой причины - в раздражении, в злости или просто
ради развлечения; и человек, носящий корону, тоже имел право убить
_своего_ раба, то есть любого человека. Дворянин имел право убить
простолюдина, но должен был заплатить за убийство деньгами или хлебом.
Дворянин имел по закону право убить другого дворянина совершенно
бесплатно, но мог ожидать мести. _Всякий_, кроме простолюдина и раба, имел
право убить _кого-нибудь_; простолюдин и раб такой привилегией не
пользовались. Если они убивали кого-нибудь, это так и считалось -
убийством, а закон запрещал убийства. Если убитый человек был более
знатный, чем убийца, с убийцей и его семьей жестоко расправлялись. Если
простолюдин наносил дворянину хотя бы совершенно безвредную для жизни
царапину, ему платили за это полной мерой: его привязывали к лошадям и
разрывали на части, и целые толпы сбегались посмотреть на это зрелище,
чтобы повеселиться и приятно провести время; некоторые развлечения этого
изысканного общества были столь же преступны и столь же непечатны, как и
те, о которых напечатал милейший Казанова в своей главе, посвященной
четвертованию одного из могущественных недругов Людовика XV.
Я уже достаточно нагляделся на этот ужасный замок, я мне хотелось
покинуть его; но я не мог уехать, не выполнив одного замысла, о котором
совесть не давала мне позабыть. Если бы мне пришлось заново создавать
человека, я не вложил бы в него совесть. Совесть доставляет человеку
столько неприятностей; и хотя в ней много хорошего, она в конце концов не
окупается; лучше бы уж поменьше хорошего, да побольше удобного. Впрочем,
это мое личное мнение, но я всего только один человек; люди, не испытавшие
того, что испытал я, могут думать иначе. Они имеют полное право
придерживаться своей собственной точки зрения. Я настаиваю только вот на
чем: в течение многих лет наблюдая за своею совестью, я убедился, что она
доставляет мне множество беспокойства и мучений. Вероятно, вначале я ценил
это, потому что мы ценим все чем обладаем; но теперь я вижу, как глупо
ценить беспокойства, причиняемые совестью. Абсурдность всего этого вопроса
станет особенно ясна, когда мы посмотрим на него с другой стороны: если бы
во мне была наковальня, неужели я ценил бы ее? Конечно нет. А ведь по
правде сказать, с точки зрения удобства совершенно безразлично, что
таскать в себе - совесть или наковальню. Я замечал это тысячи раз. К тому
же, если вам невмоготу станет наковальня, вы можете выжечь ее
какими-нибудь кислотами; но не существует никаких способов избавиться от
совести, пока она сама не заглохнет, - мне во всяком случае такие способы
не известны.
Словом, я задумал сделать до отъезда одно дело, весьма, впрочем,
неприятное. И все же мысль о нем мучила меня все утро. Я, конечно, мог бы
поговорить об этом деле со старым королем, но толку бы все равно не
добился, - король был потухшим вулканом; в свое время вулкан этот
действовал, но пламя его уже давно погасло, и от него осталась только
величавая груда пепла; нет, король был добродушен, ласков, способен меня
понять, но бесполезен. Он здесь не значил ничего, этот так называемый
король; вся власть находилась в руках королевы. Она была настоящим
Везувием. Из любезности она могла зажарить для вас стаю воробьев, но тут
же воспользоваться этим предлогом, вызвать настоящее извержение огненной
лавы и похоронить целый город. Впрочем, бывает, что вы ждете самого
худшего, а на деле все оказывается вовсе не так уж плохо.
Я набрался храбрости и обратился к ее величеству. Я сказал, что недавно
произвел общий осмотр темниц в Камелоте и окрестных замках и, если она
разрешит, охотно посмотрел бы на ее коллекцию узников. Она заупрямилась;
впрочем, этого я и ожидал. А потом согласилась. Этого я ожидал тоже, но не
думал, что она согласится так скоро, - и почувствовал облегчение. Она
кликнула воинов с факелами, и мы отправились вниз, в темницу. Темница
находилась под замком и состояла из множества крохотных камер,
выдолбленных прямо в скале, в некоторые вовсе не проникал свет. В одной из
них мы обнаружили женщину в лохмотьях, которая сидела на земле, не
произнося ни слова и не отвечая на наши вопросы; только раз или два она
взглянула на нас сквозь паутину падавших ей на лицо спутанных волос,
словно хотела разглядеть, кто это вместе со светом и шумом ворвался в ее
унылые смутные сны, которые стали ее жизнью; затем она опять склонила
голову, сложив на коленях грязные руки, и больше не двигалась. Этой
женщине, похожей на мешок костей, с виду было около сорока; но только с
виду: она просидела в темнице девять лет, и ей было всего восемнадцать,
когда ее посадили сюда. Она была простолюдинка, и ее отправил в темницу
сэр Брез-Санс-Питэ, соседний лорд; ее отец был вассалом этого лорда; лорд
посадил ее сюда за то, что она в ночь своей свадьбы отказала ему в том,
что впоследствии получило название права сеньора, и, мстя за насилие
насилием, пролила полрюмки его почти священной крови. На помощь невесте
прибежал жених, думая, что жизни ее угрожает опасность, и вытолкал в
гостиную, прямо в толпу перепуганных, дрожащих гостей удивленного таким
странным обращением и глубоко обидевшегося лорда. У лорда его собственная
темница была набита битком, и он попросил королеву приютить обоих его
преступников. С тех пор они так и сидели в этой темнице; их швырнули сюда
через ч-ас после того, как они совершили преступление, и больше они уже ни
разу не виделись. Девять лет они провели в непроницаемой тьме,
замурованные в скале в пятидесяти футах друг от друга; в течение девяти
лет их разделяла только стена, но они ничего не знали друг о друге. В
первые годы они только и спрашивали, с мольбами и со слезами, которые
могли бы тронуть даже камни: "Жив ли он?" - "Жива ли она?" Но сердца менее
чувствительны, чем камни, и ответа они не получали; со временем они
перестали спрашивать - и об этом, и обо всем остальном.
Выслушав их повесть, я пожелал посмотреть жениха. Ему было тридцать
четыре года, но на вид - шестьдесят. Он сидел на квадратном камне, склонив
голову, положив локти на колени; длинные волосы закрывали его лицо; он
что-то бормотал про себя. Он поднял голову и медленно обвел нас взглядом,
равнодушным и унылым, болезненно щурясь от света факелов, затем опять
опустил голову, забормотал и больше не обращал на нас никакого внимания.
Но были немые свидетели, достаточно красноречиво говорившие о том, что он
испытал: на его запястьях и лодыжках виднелись рубцы, старые, почти



Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 [ 23 ] 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?

 

ВЫБОР ЧИТАТЕЛЯ

главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

СЛУЧАЙНАЯ КНИГА
Copyright © 2004 - 2020г.
Библиотека "ВсеКниги". При использовании материалов - ссылка обязательна.