read_book
Более 7000 книг и свыше 500 авторов. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

Литература
РАЗДЕЛЫ БИБЛИОТЕКИ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ КНИГ

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ АВТОРОВ

ПАРТНЕРЫ



ПОИСК
Поиск по фамилии автора:

ЭТО ИНТЕРЕСНО

Ðåéòèíã@Mail.ru liveinternet.ru: ïîêàçàíî ÷èñëî ïðîñìîòðîâ è ïîñåòèòåëåé çà 24 ÷àñà ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ
По всем вопросам писать на allbooks2004(собака)gmail.com



Яшкин не мог, однако старался не стонать, не ворочаться, чтобы не тревожить
умотавшегося за день старика.
Жизнь Володи Яшкина, названного вечными пионерами -- родителями в честь
Ленина, была не длинна еще, но и не коротка уже, если учесть тяжкие дни боев
под Смоленском и отступления к Москве, бедствия окружения под Вязьмой,
ранение и кошмарное время в каком-то лагере окруженцев вместе с сотнями,
может, тысячами раненых, больных, деморализованных отступлением и голодом
людей, их перевозку через фронт сперва в полевой, затем в эвакогоспиталь в
Коломну -- выйдет жизнь совсем длинная, перенасыщенная горечью и страданием.
Его и в госпитале, и по-за госпиталем, и здесь в полку расспрашивали,
как он там, немец-фашист, силен? Или, как в нашем кино показывают, труслив,
безмозгл и жаден до русских яек-курок? Яшкину и рассказать нечего. Ни одного
немца, ни живого, ни мертвого, он в сражении, по существу, и в глаза не
видел, потому как и не было его, сражения-то.
Под Смоленском свежие части, опоздавшие к боям за город, смела лавина
отступавших войск. Она, эта лавина, вовлекла их в бессмысленное, паническое
движение. В первый день Яшкин еще думал: "Зачем же так-то? Ведь если б все
это войско остановилось, уперлось, так, может, противника бы и остановили".
Но одно-единственное, редкое, почти не употребляемое в мирной жизни, роковое
слово "окружение" правило несметными табунами людей, бегущих, бредущих,
ползущих куда-то без всяких приказов, правил, по одному лишь ориентиру -- на
восход солнца, на восток, к своим. Лавина, будто речка среднерусских земель
в половодье, увеличивалась, полнела, ширилась, хотя ее и бомбили с воздуха
непрерывно, сгоняли с больших дорог снарядами, минами, танками в какие-то
неезжалые, непролазные овражистые места, но и там доставали с воздуха и с
земли.
В первые дни артиллерия еще пробовала отстреливаться, била куда-то
отчаянно и обреченно. На артиллерийские позиции тут же коршуньем
набрасывались самолеты с выпущенными лапами, летели вверх земля, железо,
клочья какие-то. Пробовали закрепиться на слабо, наспех кем-то
подготовленных оборонительных рубежах, но тут же настигало людей это
проклятое слово "окружение" -- и они снова кучами, толпами, табунами и
россыпью бежали, спешили неизвестно куда, к кому и зачем.
Сухой, слабосильный, с детства заморенный кочующими по ударным стройкам
страны в поисках фарта, жаждущими трудовых подвигов родителями, Яшкин не так
уж остро страдал от бескормицы и без воды. Съест картоху-другую, попьет раз
в день из колодца иль из лужи -- и готов к дальнейшей борьбе за жизнь, но
сон, сон, права детская загадка, сильнее всего он на свете. От недосыпа,
нервности, постоянного напряжения слабела воля, угасал дух, притупилось
чувство опасности и страха. Когда его, лежащего в канаве, оплеснуло
придорожной грязью, ослепило огнем, задушило дымом, который ему увиделся
вовсе и не дымом, а сизой поволокой, сально, непродыхаемо засаживающей горло
и нос, он еще до того, как почувствовал боль в боку и ощутил ток горячей
крови, слабо и согласно всхлипнул: "Ну вот и я..."
Очнулся он в повозке. Нечесаная, грязная, с санитарной сумкой,
болтающейся под грудью, девушка, держась за повозку, волоклась куда-то.
Конь, запряженный в повозку, часто останавливался, пробовал губами выдрать
из земли смятые, грязные растения, жевал их вместе с кореньями, иной раз,
старчески согнув ноги, закинув хомут до загорбка, почти задушенный, пил из
лужи. Девушка разговаривала с конем, о чем-то его просила. С ранеными она
сперва тоже разговаривала, потом плакала, потом кричала: "Навязались на мою
голову!"
Однажды ночью кто-то выкинул Яшкина из повозки и занял его место. Так
распорядился Бог, по разумению Коли Рындина, -- Он, Он, Милостивец, отпустил
ему еще какой-то срок жизни, Он удалил его из повозки, сколоченной на манер
гроба. Он видел, как той же ночью в преисподней, освещенной грохочущим огнем
с земли, фонарями с неба, метались очумелые люди, летели колеса, щепки от
повозок, бились сваленные наземь лошади, раскидывая землю копытами,
ринувшиеся в прорыв бойцы с оружием в руках, но больше без оружия,
стаптывали вопящих раненых, молча вырывались от тех, кто хватался за ноги,
за полы шинелей, за обмотки. Девушка, оставшаяся в горящем селе вместе с
ранеными, кричала сорванно, почти безумно: "Я с вами, с вами, миленькие!.."
Потом появилась еще девушка, бросилась на шею подруге: "Фа-а-айка! Фа-аечка!
Что там делается! Что там!.. Я с тобой буду, я с тобой!.."
Сколько их, брошенных, лежало на соломе в сарае и по уцелевшим избам
деревушки, Яшкин, впадавший во все более глубокое забытье, не знал. Кажется,
тогда вот сквозь тот сизый, сальный, все больше, все сильнее удушающий туман
видел он немца, единственного, -- немец стоял в дверях открытой избы и о
чем-то разговаривал с хозяйкой, затем ушел и увел с собой санитарок Фаю и
Нелю. Думали, на расстрел. Но девушки вернулись со свертками, принесли
хлеба, соли, сала, полную сумку бинтов, ваты, флягу спирта и флакон йода.
Этот немец был, видать, из полевых, окопных, уже познавших, что такое
страдание, боль, что такое доля солдатская. Его тоже потом чохом зачислят в
прирожденные злодеи, смешают, спутают с фашистскими карателями, эсэсовцами,
разными тыловыми костоломами, абверами, херабверами, как наши энкаведешники,
смершевцы, трибунальщики -- вся эта шушваль, угревшаяся за фронтом,
ошивавшаяся в безопасной, сытой неблизости от него, окрестит себя со
временем в самых резвых вояк, в самых справедливых на свете благодетелей,
ототрут они локтями в конец очередей, а то и вовсе вон из очереди выгонят,
оберут, объедят доподлинных страдальцев-фронтовиков.
Когда и как прорвались наши войска, вывезли раненых, выручили бедных
девчонок, Яшкин уже не помнил. Ныне он чувствовал: скоро, совсем скоро
предстоит ему снова туда, в пекло. И он не то чтобы боялся этого пекла, он
примирился с судьбой, понимая всю неизбежность с ним происходящего -- ему не
словчить, не зацепиться по состоянию здоровья в тылу. С его прямотой в
отношениях с людьми, неуживчивым характером, при полном неумении
подхалимничать, пресмыкаться самое подходящее ему место там, на передовой,
где все же есть справедливость, пусть одна -- разъединственная, но уж зато
самая высшая справедливость, -- равенство перед смертью.
Кроме того, там, на передовой, все мирные, домашние хвори куда-то
деваются или на время утихают. Может, на фронте перестанет ныть в боку,
давить тошнотной мутью, оплетать зев горечью эта клятая печень, о которой до
войны Яшкин не знал, где она находится, и даже не подозревал, что она у него
есть.

Глава седьмая
И вот этот тягучий, изморный ход армейской жизни встряхнули три
больших, можно сказать, невероятных события. Произошли они почти все подряд.
Сперва в двадцать первый стрелковый полк приехал какой-то командующий,
может, и Сибирского военного округа, -- кто до служивых снизойдет, скажет об
этом? Все, начиная от старослужащих солдат и кончая строевыми командирами,
говорили: "Ну теперь наведут порядок! Дадут жару!"
Жару-то генерал и в самом деле дал, хотя был немолодым он, но все еще
очень бодрым. Коренастенький, телом справный, как и полагается генералу,
чуть кривоногий, на ходу скорый, в подпоясанном бушлате, в шапке-ушанке, он
влетел в столовую в сопровождении всего лишь единственного чина
неопределенных родов войск, вынул из-за голенища разрисованную бордовыми,
золотистыми цветочками новую ложку, взятую, видать, по экстренному случаю со
склада или в магазине, и пошел от стола к столу, запуская ту нарядную ложку
в тазы с похлебкой, ворочал ею, взбаламучивая, поднимая со дна гущину,
главное содержимое солдатского хлебова. По тазу вместе с белыми семечками
жабами всплывали зеленые разопрелые помидоры, ошметки капусты, в слизь
разварившиеся, мясные иль какие-то другие жилы и белесая муть картошки.
Никому ничего проверяющий не говорил, поворошив в тазу, кивал головой, мол,
действуйте, товарищи, и следовал дальше. На середине просторного помещения,
на пересечении главных путей от раздаточных окон-бойниц к столам, он
приостановился, заинтересовавшись, отчего это дежурные по столам мчатся с
тазом стремглав, закусив губу, поохивая, постанывая, и навстречу им так же
стремительно бросаются два или три красноармейца с протянутыми мисками,
подставляют их под таз, бережно, нога в ногу с разносчиками шагают к столу.
Сметливый человек, приезжий генерал усек и разгадал-таки происходящее:
у всех почти тазов, слепленных малолетними жестянщиками ремесленных училищ,
снялись заклепки и отвалились ручки, вот дежурные и зажимали дырки по ту и
другую сторону таза голыми руками, сохраняя до капельки продукт питания,
взятый с бою у раздаточного окна. Живыми телами, можно сказать, закрывали
бойцы амбразуры, похлебка сочилась по ладони, сквозь пальцы, отчего и бежали
бойцы с чашками навстречу, чтоб ничего из них не вылилось, не пропало
понапрасну, Достигнув стола, плюхнув таз на доску столешницы, дежурные по
столу трясли ошпаренными руками, дули на пальцы.
Отметив эту стойкость и самоотверженность, генерал все стремительней
шел от стола к столу, накалялся лицом, сжимал ложку в кулаке так, что
нарядная та ложка вот-вот должна была треснуть и переломиться. Нос генерала
по-звериному завалисто работал ноздрями, красно их вывертывал, ноги
подогнулись в коленях, словно у хищника перед броском. Генерал рвался к
какой-то цели.
Народ в столовой перестал хлебать, брякать железом, буркотить, молотить
языками, видя, как генерал, раскаленный до последнего градуса, направился в
кухню, где спросил старшого. Вперед выступил наряженный в чистую куртку и в
белый колпак мужик с толстой шеей, должно быть, старший по кухне, начал
чего-то докладывать.
-- Солдат обворовывать? -- резко прервал докладчика генерал.
Старшой продолжал что-то говорить, показывая на котлы, на дрова, на
людей, и ляпнул, видать, лишнее или чего-то невпопад, генерал схватил ведро
и звонко зазвездил по башке собеседника. Он, пожалуй что, всю кухонную
челядь перебил бы ведром, но сломалась дужка ведра, и улетела посудина
куда-то, генерал сжимал и разжимал руку в поисках какого-либо убойного
предмета. Персонал кухни, заметив, что генерал воззрился на железную клюку,
на всякий случай сгруппировался возле двери, готовый драпануть в случае
чего. В переполненный зал столовой набралось, набилось народу дивно, вторая



Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 [ 25 ] 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 119 120 121 122 123 124 125 126 127 128 129 130 131 132 133 134 135 136 137 138 139 140 141 142 143 144 145 146 147 148 149 150 151 152 153 154 155 156 157 158 159 160 161 162 163
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?

 

ВЫБОР ЧИТАТЕЛЯ

главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

СЛУЧАЙНАЯ КНИГА
Copyright © 2004 - 2020г.
Библиотека "ВсеКниги". При использовании материалов - ссылка обязательна.