read_book
Более 7000 книг и свыше 500 авторов. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

Литература
РАЗДЕЛЫ БИБЛИОТЕКИ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ КНИГ

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ АВТОРОВ

ПАРТНЕРЫ



ПОИСК
Поиск по фамилии автора:

ЭТО ИНТЕРЕСНО

Ðåéòèíã@Mail.ru liveinternet.ru: ïîêàçàíî ÷èñëî ïðîñìîòðîâ è ïîñåòèòåëåé çà 24 ÷àñà ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ
По всем вопросам писать на allbooks2004(собака)gmail.com



Собственно говоря, он отправился, как потом предстояло узнать господнему миру, на юг, через Аморию, в Сорийю. Он быстро прожил ту скудную сумму, которую его отец сумел собрать для него в столь короткое время, и опустился до того, что выпрашивал объедки у дверей часовни вместе с другими убогими и искалеченными, сиротами и женщинами, слишком старыми, чтобы торговать телом ради пропитания.
Из этих глубин он был спасен следующей осенью - как гласит история - добродетельным клириком из деревни у пустыни Аммуза. Осененный божественным просветлением, Пронобий Тилитик ушел один далеко в пустыню следующей весной, взяв с собой только солнечный диск, нашел отвесную, похожую на зуб скалу и взобрался на нее. Подъем был нелегким, но он совершил его всего один раз.
Он прожил там в общей сложности сорок лет, поддерживаемый сначала припасами, присланными скромным клириком, который привел его к Джаду, а позже паломниками, которые отыскивали его иглоподобный утес среди песков и приносили корзины с едой и вином. Эти корзины поднимал на устройстве из веревок и блоков, а потом спускал вниз пустыми одноглазый отшельник с длинной, грязной бородой, в истлевшей одежде.
Множество людей, которых приносили на носилках, потому что они не могли ходить или были серьезно больны, и немало женщин, страдающих от бесплодия, потом утверждали, приводя свидетельства очевидцев, что они излечились от болезней после того, как съели наполовину обглоданные кусочки пищи блаженного анахорета, милостиво сброшенные им вниз с опасного насеста. Когда люди внизу досаждали ему мольбами о предсказаниях и божественных наставлениях, Пронобий Тилитик разражался краткими, мрачными пророчествами и резкими предостережениями о печальном будущем.
Конечно, он оказывался в основном прав и достиг бессмертия тем, что стал первым святым, убитым фанатиками-язычниками в песках, когда они налетели с юга на Сорийю, следуя за собственным провидцем, вдохновленным звездами, и за его новым аскетичным учением.
Когда авангард этой армии пустыни достиг скалы-кинжала, на которой по-прежнему восседал отшельник - к тому времени превратившийся в старика, нечленораздельно излагающего свои убеждения и гневные проповеди и, по-видимому, неподвластного ветру и жгучему солнцу, - они некоторое время слушали его гневные обличения и забавлялись. Когда он начал кричать и плеваться в них, веселье угасло. Лучники нашпиговали его стрелами, как какое-то гротескное, колючее животное. Он упал со своего насеста, и падал долго. Отрезав, по своему обычаю, его половые органы, они бросили его в песках на поживу стервятникам.
Через два поколения великий патриарх Евмедий официально провозгласил его святым, обитающим среди святых страстотерпцев у Вечного Света, мудрецом, который совершал подтвержденные свидетелями чудеса.
В его официальном "Житии", составленном по заказу патриархом, рассказывалось, как Тилитик провел несколько тяжелых лет, отважно и верно служил своему императору в рядах имперской почты. Потом услышал гораздо более мощный зов и подчинился ему. В "Житии" трогательно повествуется о том, как святой человек потерял глаз в битве с диким львом в пустыне, спасая от гибели заблудившуюся девочку.
"Человек видит святого Джада внутренним взором, а не глазами этого мира", - так он якобы сказал рыдающей девочке и ее матери, одежды которой, запачканные кровью из ран мудреца, вошли потом в число священных реликвий Великого святилища в самом Сарантии.
В то время когда было написано "Житие святого Тилитика", клирики-летописцы то ли забыли, то ли сочли несущественной ту роль, которую сыграл мелкий родианский художник в путешествии святого человека к вечному Свету бога. Военный жаргон также приходит и уходит, изменяется и развивается. Никаких грубых, непристойных ассоциаций к тому времени уже не возникало при произнесении имени возлюбленного Джадом Пронобия.

Глава 10

В тот самый день, когда мозаичник Кай Криспин Варенский пережил два покушения на свою жизнь, впервые увидел купол Святилища божественной мудрости Джада в Сарантии и познакомился с людьми, которым предстояло определить грядущие дни его жизни под солнцем бога, далеко на западе, неподалеку от стен его родного города, состоялась церемония в гораздо меньшем по размеру святилище, для отделки которого наняли его с партнером, мастерами и подмастерьями.
Среди лесов Саврадии народ антов - вместе с врашами, инициями и другими языческими племенами этих диких земель - поклонялся своим предкам в День Мертвых и совершал кровавые обряды. Но, проникнув с боями на запад и на юг в Батиару, когда рухнула Родианская империя, они приняли веру в Джада, а также многие обычаи и обряды побежденных. Царь Гильдрих, в частности, во время своего долгого правления значительно продвинулся в деле консолидации своего народа на полуострове и достижения некоторой гармонии с покоренными, но все еще высокомерными родианами.
Считалось чрезвычайно неудачным, что Гильдрих Великий не оставил других живых наследников, кроме дочери.
Пускай анты теперь почитают Джада и доблестного Геладикоса, носят солнечные диски, строят и восстанавливают церкви, посещают бани и даже театры, заключили договор с могущественной Сарантийской империей в качестве суверенного государства, а не кучки племен, но они остались народом, который прославился краткостью правления своих лидеров и совершенно не приемлющим женского главенства. В определенных кругах не переставали изумляться тому, что царицу Гизеллу до сих пор не заставили выйти замуж или не убили.
По мнению вдумчивых наблюдателей, только неустойчивое равновесие между соперничающими группировками у власти поддерживало эту явно неприемлемую ситуацию до самого долго ожидаемого дня освящения мемориала Гильдриха у стен Варены.
Церемония состоялась поздней осенью, сразу же после завершения трехдневного праздника Дайкании, когда родиане имели обычай отдавать долг своим собственным предкам. У них были цивилизованные вера и общество: зажигали свечи, читали молитвы, но не проливали кровь.
Тем не менее довольно большое количество людей, тесно набившихся в расширенное и богато украшенное святилище, чувствовали себя плохо после излишеств Дайкании и втайне жалели, что сами не умерли. Среди многих родианских празднеств и святых дней в течение всего года пьяные гульбища Дайкании были восприняты антами с совершенно предсказуемым энтузиазмом.
В полумраке лишенного солнца рассвета придворные из Варены в меховых плащах и те из антских дворян, которые приехали издалека, собрались здесь и смешались со знатными родианами и множеством клириков, более или менее высокопоставленных. Небольшое количество мест оставили для простого народа из Варены и ее окрестностей, и многие заняли очередь со вчерашней ночи, чтобы попасть туда сегодня. Большинство, конечно, не попало внутрь, но они толпились снаружи, на холоде, болтая, покупая еду и вино со специями, а также безделушки в быстро выросших на траве вокруг святилища палатках.
В северной части двора мрачно и неумолимо маячил все еще голый холм земли, скрывающий под собой жертв последней чумы. Можно было видеть, как некоторые мужчины и женщины иногда подходят к нему и молча стоят на холодном ветру.
Ходили упорные слухи, будто сам верховный патриарх совершит путешествие из Родиаса на север, чтобы почтить память царя Гильдриха, но этого не случилось. Разговоры как внутри святилища, так и вне его ясно объясняли, почему он не приехал.
Мозаичники - знаменитая пара, жители Варены, - покорные воле юной царицы, изобразили на куполе Геладикоса.
Атан, верховный патриарх, который подписал - под давлением с востока, как все считали, - совместную декларацию, запрещающую изображать смертного сына Джада, вряд ли мог посетить святилище, в котором так дерзко пошли против его воли. С другой стороны, в реальной обстановке батиарского полуострова при правлении антов он также не мог проигнорировать подобную церемонию. Анты приняли веру в Джада и его сына в равной степени, и они не собирались отказываться от Геладикоса, что бы ни говорили оба патриарха. Это создавало некоторые затруднения.
В результате нашли окольное решение этой проблемы, и полдюжины старших клириков совершили путешествие из Родиаса по покрытым грязью дорогам и прибыли двумя днями раньше, в разгар праздника Дайкании.
Теперь они сидели с мрачными, несчастными лицами в передней части святилища, перед алтарем и солнечным диском, стараясь не смотреть на купол, где можно было увидеть изображение золотого Джада и столь же яркое, запретное изображение его сына в падающей колеснице с огненным факелом в руке.
Те, кто разбирался в подобных вещах, уже сочли мозаики очень красивыми, хотя некоторые ругали качество использованной смальты. Что важнее, новые картины над головой заставили набожных жителей Варены, которые ждали дольше всех и получили в награду места в дальнем конце, перешептываться в искреннем изумлении и благоговении. В мерцании свечей, которые царица приказала зажечь ради своего могущественного отца, факел Геладикоса, казалось, сверкает и излучает собственный свет, а сияющий бог и его обреченный на смерть сын смотрят сверху на собравшихся внизу людей.
После многие провели слишком очевидные аналогии и сделали сложные и противоречивые выводы из жестоких событий того утра, которое началось в холодной, ветреной серости и закончилось кровью на алтаре и на солнечном диске за ним.
Пардос уже решил, что это самый важный день в его жизни. Он даже почти решил, немного испугав самого себя масштабами этой мысли, что он, возможно, навсегда останется самым важным днем в его жизни. И ничто никогда не сможет сравниться с этим утром.
Вместе с Радульфом, Куври и другими он сидел - они сидели, а не стояли! - в секторе, отведенном ремесленникам: плотникам, каменщикам, каменотесам, мастерам по металлу, рисовальщикам фресок, стекольщикам, мозаичникам, всем остальным.
В последние несколько дней рабочие по указанию двора внесли и тщательно расставили деревянные скамьи по всему святилищу. Ощущение было странным - сидеть в помещении, где поклоняются богу. Одетый в новую коричневую тунику, Пардос изо всех сил старался выглядеть одновременно спокойным и взрослым, не упуская при этом ни единой мелочи из происходящих вокруг событий.
Пардос понимал, что ему необходимо выглядеть невозмутимым: он уже не был подмастерьем. Мартиниан подписал документы на него, Радульфа и Куври вчера после обеда. Они официально получили звание мастеров, могли служить у любого мозаичника, который захочет их нанять, и даже - хоть это было бы глупо - искать собственные заказы. Радульф собирался вернуться домой, в Байану; он всегда говорил, что вернется. На этом летнем курорте можно найти массу работы. Он был родианином, его семья знала нужных людей. Пардос был антом и никого не знал за пределами Варены. Они с Куври собирались остаться с Мартинианом - и с Криспином, если и когда тот вернется из славного и ужасного Города на востоке. Пардос не ожидал, что будет так сильно скучать по человеку, который вечно угрожал ему побоями и увечьями, но он по нему очень скучал.
Мартиниан учил его терпению, дисциплине, порядку, равновесию между воображаемым и возможным. Криспин учил Пардоса видеть.
Сейчас он старался применять эти уроки, рассматривая цвет одежды могучих вождей антов и тех высокородных родиан, которые здесь присутствовали, и мужчин, и женщин. На сидящей рядом жене Мартиниана была наброшена шаль чудесного глубокого красного цвета поверх темно-серого платья. Этот цвет напоминал летнее вино. Мать Криспина, сидящая по другую сторону от Мартиниана, надела длинный синий плащ, такой темный, что ее седые волосы, казалось, сверкали в пламени свечей. Авита Криспина была невысокой женщиной, сдержанной, с прямой спиной; ее окутывал аромат лаванды. Она поздоровалась с Пардосом, Радульфом и Куври по именам и поздравила их, когда они вошли вместе: никто из них понятия не имел о том, что она знает об их существовании.
Слева от алтарного возвышения, близко от того места, где сегодня прозвучат ритуальные песнопения и клирики будут отправлять службу в память о Гильдрихе, сидели самые важные члены двора рядом с царицей и у нее за спиной. Мужчины были бородатыми, неулыбчивыми, одетыми в темные коричневые, рыжеватые темно-зеленые тона - цвета охотников, подумал Пардос. Он узнал Евдриха, с соломенными волосами и боевыми шрамами, - но, несмотря на это, красивого, - бывшего командующего северными когортами, которые сражались с инициями, ставшего теперь первым министром царства антов. Большинства других он не знал. Он подумал, что некоторые из мужчин явно чувствуют себя неловко без своих мечей. Оружие в церкви было, конечно, запрещено, и Пардос видел, как их руки беспокойно шарили у золотых и серебряных поясов, ничего там не находя.
Сама царица сидела на возвышении в середине первого ряда новых деревянных скамей с этой стороны. Она выглядела изящной и немного пугающей в белых траурных одеждах и белой шелковой вуали, скрывающей ее лицо. Только сам импровизированный трон и единственная полоса темного пурпура на мягкой шапочке, придерживавшей вуаль, служили сегодня признаками ее царского статуса. Жены, матери и дочери всегда носили вуали, рассказывал им Мартиниан, во времена расцвета Родиаса, когда человека хоронили или во время поминальной службы. Царица, одетая и скрытая таким образом, возвышающаяся над всеми остальными, казалась Пардосу фигурой из истории или из сказок о других, фантастических мирах, которые рассказывали у очага по вечерам.
Конечно, Мартиниан был единственным из них, кто разговаривал с ней во дворце, когда они с Криспином получали заказ на эту работу, и потом, когда приходил просить денег и отчитаться о ходе работ. Радульф видел ее один раз вблизи, когда она проезжала по городу, возвращаясь верхом после королевской охоты за его стенами. Пардос никогда ее не видел. Радульф сказал, что она красивая.
"Как ни странно, это можно определить даже сейчас, хотя ее лица не видно", - подумал Пардос. Ему пришло в голову, что белые одежды среди более темных осенних цветов - эффективный способ привлечь внимание. Он обдумал, как это можно использовать, и вспомнил о Криспине.
Послышался шорох, и он быстро повернулся к алтарю. Три священника, которым предстояло вести службу - знаменитый Сибард Варенский от царского двора и двое из святилища, - вышли вперед из-за солнечного диска и остановились, в желтом, в голубом, в желтом. Перешептывание постепенно стихло, потом прекратилось. В мигающем свете свечей и ламп на оливковом масле, под богом и его сыном на маленьком куполе, они воздели руки, шесть ладоней, повернутых к толпе в знак благословения Джада.
Но дальнейшие события нельзя было назвать праведными.
Позже Пардос понял, что жест священников был выбран в качестве сигнала. Нужен был какой-то знак для координации действий, а все знали, как начнется эта церемония.
Широкоплечий человек с темно-каштановой бородой, который встал как раз тогда, когда священники собирались начать обряд, был военный антов Агила, хотя Пардос узнал об этом только потом. Огромный ант в тяжелых сапогах прошел вперед к алтарю от своего места рядом с царицей и на виду у всех собравшихся откинул полу подбитого мехом плаща.
Он сильно потел, щеки его покраснели, и при нем был меч.
Руки священников замерли в воздухе, словно шесть забытых придатков, они сбились и замолчали. Четверо других мужчин, увидел Пардос, и сердце его сильно забилось, также встали в задних рядах царского сектора и вышли в проход между рядами скамей. Их плащи тоже были откинуты; четыре меча открыты взорам, а затем вынуты из ножен. Это была ересь, нарушение обычаев. И даже хуже.
- Что ты делаешь? - резко спросил придворный священник в гневе. Царица Гизелла не шевелилась. Большой, бородатый мужчина стоял прямо перед ней, но лицом к святилищу.
Пардос услышал, как Мартиниан тихо сказал:
- Защити нас Джад. Ее стража осталась снаружи. Разумеется.
Разумеется. Пардос знал о слухах, о страхах и угрозах, все знали. Он знал, что молодая царица принимает еду и питье, только если их приготовили и попробовали ее собственные люди, что она никогда не ходит даже по собственному дворцу без охраны своей гвардии. Но не здесь. В святилище, под траурной вуалью, в день памяти ее отца, на глазах у своего народа, знатных и простых людей, а также священников и всевидящего бога, в этом святом месте, куда запрещено приходить с оружием, она могла считать себя в безопасности.
Но она ошибалась.
Мускулистый, потный человек, стоящий перед царицей, прохрипел, не обращая внимания на священников:
- Что скажет Батиара о предательстве? Что делают анты с правителями, которые их предают? - Эти слова резко прозвучали в святом пространстве, вознеслись к куполу.
- О чем ты говоришь? Как ты посмел явиться в святилище с оружием? - Голос того же священника. "Смелый человек", - подумал Пардос. Говорили, что Сибард бросил вызов императору Сарантия по вопросу веры в письменной форме. "Он и сейчас не испугается", - подумал Пардос. У него самого дрожали руки.
Бородатый ант сунул руку под плащ и достал сверток пергаментов.
- У меня есть бумаги! - крикнул он. - Бумаги, которые доказывают, что эта фальшивая царица, фальшивая дочь, фальшивая шлюха готовилась предать нас всех инициям!
- Это, - ответил Сибард с поразительным самообладанием, когда по святилищу пронеслась волна потрясенного ропота, - без сомнения, ложь. И даже если бы это было не так, здесь не место и сейчас не время говорить об этом.
- Замолчи, ты, кастрированный прихвостень шлюхи! Дело воинов антов решать, когда и где лживая сука должна встретить свой конец!
Пардос с трудом сглотнул. Он был ошеломлен. Эти слова были дикими, немыслимыми. Он говорил так о царице!
Потом две вещи случились очень быстро, почти одновременно. Бородач выхватил свой меч, а за спиной царицы поднялся еще более крупный мужчина с бритой головой и шагнул вперед, встав прямо перед ней. Его лицо было бесстрастным.
- Отойди, немой, или я тебя убью, - сказал человек с мечом. Люди по всему святилищу вскакивали и бросались к выходу. Вокруг стоял скрежет скамей, гул голосов.
Второй мужчина не двинулся с места, загораживая царицу собственным телом. Он был безоружен.
- Опустите мечи! - снова крикнул священник у алтаря. - Это безумие в святом месте!
- Убейте же ее, наконец, - услышал Пардос ровный, тихий, но явственно различимый голос из рядов антов рядом с Гизеллой.
Тут кто-то закричал. От движения воздуха за убегающими людьми пламя свечей колебалось. Казалось, мозаики над головой шевелятся и меняются в колеблющемся свете.
Царица антов встала.
Держа спину прямой, как древко копья, она подняла обе руки и откинула вуаль, а затем сняла мягкую шапочку с королевской эмблемой и осторожно положила ее на приподнятое сиденье, так, чтобы все могли увидеть ее лицо.
Это была не царица.
Царица молода, с золотистыми волосами. Это все знали. Эта женщина была уже не молодой, а ее волосы были темно-каштановыми с проседью. Тем не менее в ее глазах горела холодная, царственная ярость, когда она обратилась к стоящему перед ней мужчине поверх головы немого.
- Ты уличен в предательстве, Агила. Отдай себя в руки правосудия.
Пардос наблюдал за потеющим человеком по имени Агила, который потерял остатки самообладания. Он видел, как это произошло: отвисшая челюсть, широко раскрытые изумленные глаза, потом дикий, непристойный вопль ярости.
Безоружный немой погиб первым, так как стоял ближе всех. Меч Агилы обрушился на него наотмашь, наискось разрубив грудную клетку и войдя глубоко в шею. Агила вырвал клинок из тела, и человек бесшумно упал. Пардос увидел, как его кровь брызнула через освященное пространство и запачкала священников, алтарь, священный диск. Агила перешагнул через упавшее тело и вонзил меч прямо в сердце женщины, которая заняла место царицы, сорвав его планы.
Она вскрикнула, умирая, забилась в агонии и упала назад, на скамью рядом со своим креслом. Одной рукой она схватилась за клинок в своей груди, словно хотела прижать его к себе. Пардос видел, как Агила яростно дернул его назад, распоров ей ладонь.
К этому моменту крики раздавались повсюду. Движение к дверям превратилось в отчаянную давку, близкую к безумию. Пардос увидел, как один знакомый подмастерье споткнулся, упал и пропал из виду. Он видел, что Мартиниан крепко схватил за локти свою жену и мать Криспина, когда они влились в эту лихорадочную давку и двинулись вместе с остальными к выходу. Куври и Радульф держались прямо за их спинами. Затем Куври пробился вперед на глазах у Пардоса и взял Авиту Криспину за другую руку, защищая ее.
Пардос остался на месте и стоял неподвижно.
Потом он не мог объяснить, почему, только говорил, что он наблюдал, что кто-то должен был наблюдать.
И наблюдая таким образом, - с довольно близкого расстояния, неподвижная точка в бурлящем хаосе, - Пардос увидел, как первый министр Евдрих Златовласый шагнул вперед от своего места рядом с упавшей женщиной и звучным голосом произнес:
- Положи свой меч, Агила, или его у тебя отберут. То, что ты сделал, - безбожно, это предательство, и тебе не позволят убежать и остаться в живых.
"Он держится с поразительным спокойствием", - подумал Пардос. Агила быстро повернулся к этому человеку. Пространство расчистилось, люди спасались бегством из святилища.
- Заткни свой кинжал себе в задницу, Евдрих! Ты, кусок конского навоза! Мы сделали это вместе, ты не посмеешь теперь это отрицать. Только жребий решит, кто из нас будет здесь стоять. Отдать меч? Глупец! Мне позвать своих солдат, чтобы они с тобой расправились?
- Зови их, лжец, - ответил второй мужчина. Его голос звучал ровно, почти степенно. Их отделяло друг от друга меньше пяти шагов. - Ты не услышишь ответа. Мои люди уже расправились с твоими - в том лесу, где ты задумал тайно разместить их.
- Что? Ты проклятый предатель!
- Как забавно, что ты это говоришь при данных обстоятельствах, - заметил Евдрих. Затем быстро отступил назад и тревожно крикнул: - Винселас! - Глаза Агилы стали безумными, он сделал выпад мечом через разделяющее их пространство.
Наверху находился мостик, не особенно высоко, место, где могли играть невидимые музыканты или где осенью и зимой могли спокойно прогуливаться и предаваться размышлениям священники, когда снаружи стоял холод и шли дожди. Стрела, убившая Агилу, прилетела оттуда. Он рухнул, будто дерево, и его меч с грохотом упал на пол у ног Евдриха.
Пардос посмотрел вверх. Полдюжины лучников стояли на мостике. У него на глазах четверо с обнаженными мечами - люди Агилы - медленно опустили, а затем бросили свое оружие.
Так они и погибли, сдавшись, когда просвистели еще шесть стрел.
Пардос осознал, что стоит совсем один в секторе, отведенном для ремесленников. Он чувствовал себя совершенно беззащитным. Он не ушел, но все-таки сел. Ладони у него взмокли, ноги подгибались.
- Приношу свои извинения, - непринужденно произнес Евдрих, поднимая глаза от мертвых людей на трех священников, все еще стоящих перед алтарем. Их лица приобрели изжелта-бледный цвет. Евдрих помолчал и поправил воротник туники, а затем тяжелое золотое ожерелье на шее. - Теперь нам необходимо быстро восстановить порядок, успокоить людей, вернуть их назад в святилище. Это политическое дело и очень прискорбное. Вас оно совсем не касается. Вы, разумеется, продолжите церемонию.
- Что? Мы этого не сделаем! - возразил придворный священник, Сибард, сжав зубы. - Само это предложение позорно и безбожно. Где царица? Что с ней сделали?
- Могу заверить, что меня гораздо больше интересует ответ на этот вопрос, чем тебя, - ответил Евдрих Златовласый. В ушах у пристально наблюдающего Пардоса все еще звучали слова Агилы: "Мы сделали это вместе".
- Остается догадываться, - непринужденно добавил Евдрих, не обращаясь ни к кому конкретно и ко всем, кто оставался в святилище, - что до нее донеслись слухи о подлом заговоре Агилы, и она предпочла спастись и не присутствовать на поминальной службе в честь отца. Трудно винить в этом женщину. Но, естественно, это вызывает некоторые... вопросы. - Он улыбнулся.
Пардос запомнит эту улыбку. Евдрих продолжал после паузы:
- Я предлагаю восстановить здесь порядок, а затем навести его во дворце - от имени царицы, конечно, - пока мы не узнаем точно, где она находится. Затем, - сказал канцлер с соломенными волосами, - нам надо будет определить, что делать дальше здесь, в Варене, и во всей Батиаре. А пока, - продолжал он, и голос его внезапно стал холодным, не допускающим возражений, - ты сам впал в заблуждение, добрый клирик. Послушай: я не просил тебя что-то сделать, я тебе приказал. Вы трое продолжите траурную церемонию и ритуал освящения, иначе ваша собственная смерть последует за теми, которые вы уже видели. Поверь мне, Сибард. Я не хочу с тобой ссориться, но ты можешь умереть здесь или остаться жить и достичь тех целей, которые поставил для себя и нашего народа. Святые места освящались кровью и раньше, не только сегодня.
Сибард Варенский, длинноногий и длинношеий, несколько мгновений смотрел на него.
- Нет таких целей, к которым я смог бы праведно стремиться, если бы выполнил твой приказ, - ответил он. - Мне надо совершить похоронные обряды над убитыми здесь и принести утешение их семьям. Убей меня, если хочешь. - И он сошел с возвышения перед алтарем и вышел через боковую дверь. Глаза Евдриха превратились в узкие щелочки, как увидел Пардос, но он ничего не сказал. Антский вельможа пониже ростом, гладковыбритый, но с длинными каштановыми усами, теперь стоял рядом с ним, и Пардос видел, как этот человек положил ладонь на плечо Евдриха, успокаивая его, когда Сибард прошел рядом с ними.
Евдрих смотрел прямо перед собой, тяжело дыша. Теперь именно низкорослый человек отдавал резкие команды. Стражники начали вытирать кровь на тех местах, где погибли немой и женщина, собственными плащами. Крови было много. Они вынесли их тела через боковой выход, потом тела Агилы и его убитых людей.
Другие солдаты вышли во двор, где все еще толпились испуганные люди. Они получили приказ вернуть всех назад. Сообщить, что церемония будет продолжена.
Пардоса изумило, когда он позднее размышлял над этим, что большинство тех, кто выбежал наружу, давя друг друга от ужаса, все-таки вернулись. Он не знал, что это говорит о людях, как это характеризует мир, в котором они живут. Куври вернулся, Радульф. Мартиниан и обе женщины не вернулись. Пардос понял, что рад этому.
Он остался на своем месте. Его взгляд перебегал от Евдриха и человека рядом с ним к двум священникам, оставшимся перед алтарем. Один из священников оглянулся назад, на солнечный диск, затем подошел к нему и краем собственной одежды вытер с него кровь, а затем стер кровь с алтаря. Когда он снова вернулся назад, Пардос увидел темное пятно размазанной крови на его желтой одежде и еще увидел, что этот человек плачет.
Евдрих и стоящий рядом с ним мужчина сели на свои места, точно так же, как и раньше. Два священника нервно посмотрели на них, а затем еще раз подняли руки ладонями вперед и заговорили в унисон, совершая обряд.
- Святой Джад, - произносили они, - да будет Свет для всех твоих детей, собравшихся здесь, теперь и в грядущие дни. - И люди в святилище произносили ответные слова, сначала нестройно, потом более четко. Затем один из священников снова заговорил, и снова раздался ответ.
Пардос тихо встал, когда начался обряд, прошел мимо Куври и Радульфа и тех, кто сидел за ними, направился к восточному проходу, а потом миновал всех людей, собравшихся под мозаикой Джада и Геладикоса с его огненным даром, и вышел из дверей на холодный двор. Спустился по тропинке, за ворота и зашагал прочь.

* * *

В тот момент, когда мужчина и женщина, которых она любила с детства, умирали в святилище ее отца, царица антов стояла в меховом плаще с капюшоном на корме корабля, плывущего на восток из Милазии по неспокойному морю. Она смотрела назад, на северо-запад, на землю, где находилась Варена, далеко за полями и лесами. В ее глазах не было слез. Раньше были, но здесь она не одна, а для царицы явные проявления горя возможны только в уединении.
Над головой, на главной мачте узкого, надраенного до блеска корабля, подгоняемого крепким бризом, развевался стяг с красным львом и солнечным диском на голубом поле: то было знамя Сарантийской империи.
Горстка пассажиров из Империи - курьеры, офицеры армии, сборщики налогов, инженеры - должна была сойти в Мегарии, благодаря бога за благополучное путешествие сквозь ветер и белые волны. Уже было слишком поздно для плавания по морю, даже на короткое расстояние через залив.
Гизеллы не будет среди тех, кто покинет корабль. Она отправится дальше. Она плывет в Сарантий.
Почти все остальные на борту находились там в качестве заслона, маскировки, чтобы обмануть портовые власти антов в Милазии. Если бы этого корабля не было в гавани, другие пассажиры отправились бы верхом по имперской дороге на северо-восток, в Саврадию, затем повернули бы на юг, к Мегарию. Или сели бы на другой, менее богатый корабль, чем этот, если бы сочли море безопасным для короткого плавания через бухту.
Этот корабль, с экипажем из опытных моряков, стоял на якоре в Милазии и ждал всего одну пассажирку, если она решится на это путешествие.
Валерий Второй, божественный император Сарантия, послал исключительно частное приглашение царице антов в Батиаре и предложил ей посетить великий Город, центр Империи, славу мира, обещая принять ее с почестями и, может быть, обсудить с ней насущные проблемы как Батиары, так и Сарантия, возникшие в этом мире в тот год. Шесть дней назад царица отправила - тайно - свое согласие капитану корабля в порт Милазию.
В противном случае ей грозила смерть.
Вероятно, она умрет в любом случае, думала Гизелла, глядя назад, поверх моря в белых барашках волн, на удаляющуюся береговую линию своей родины и вытирая слезы, вызванные ветром на корме, но не только ветром. Сердце ее болело, словно от раны, а перед глазами стоял суровый образ отца с тяжелым взглядом, так как она знала, что бы он подумал и сказал об этом бегстве. Это было горе. Горе в ряду многих других в ее жизни.
Порыв соленого ветра сбросил с нее капюшон, открыв лицо стихиям и людским взорам, и ее волосы заструились по ветру. Это не имело значения. Находящиеся на борту знали, кто она. Необходимость в крайней осторожности отпала, когда корабль поднял якорь на рассвете, унося ее прочь от трона, от ее народа, от ее жизни.
Существует ли возможность вернуться? Каким курсом можно пройти мимо скал яростного мятежа дома и скал на востоке, где почти наверняка армия уже готовится захватить Родиас? А если такой курс есть, если он существует в божьем мире, хватит ли ей мудрости его отыскать? И позволят ли ей прожить так долго?
Она услышала шаги на палубе у себя за спиной. Ее женщины находились внизу, их обеих ужасно тошнило. С ней отправились шесть ее стражников. Только шесть для такого далекого путешествия, и не было Фароса, молчаливого человека, который так нужен был ей рядом, - но он всегда был рядом с царицей, и обман не удался бы, если бы он не остался во дворце.
Сейчас к ней подошел не один из стражников и не капитан корабля, который проявлял учтивость и почтение в должной пропорции. Это был другой человек, тот, кого она вызвала во дворец, чтобы он помог ей осуществить это бегство, тот, который объяснил, почему Фаросу придется остаться в Варене. Она вспомнила, что заплакала тогда.
Она повернула голову и посмотрела на него. Среднего роста, длинные, почти седые волосы и борода, резкие черты лица и глубоко посаженные голубые глаза, в руках рябиновый посох. Он был язычником. "Он и должен им быть, - подумала она, - чтобы быть тем, кто он есть".
- Мне сказали, что ветер хороший, - сказал алхимик Зотик. У него был низкий, медленный голос. - Он быстро домчит нас до Мегария, моя госпожа.
- И ты меня там покинешь?
Очень прямой вопрос, но у нее почти не осталось выбора. Она попала в отчаянно трудное положение; сейчас ей было не до вежливых дорожных разговоров. Все и всех, кто мог стать орудиями, нужно было сделать орудиями, если удастся.
Алхимик с резкими чертами лица подошел к поручням и остановился на почтительном расстоянии от нее. Он задрожал и закутался в плащ, потом кивнул головой.
- Мне очень жаль, моя госпожа. Как я сказал с самого начала, у меня в Саврадии есть дела, которыми я должен заняться. Я благодарен за возможность проделать этот путь по морю. Если ветер не усилится. В этом случае мою благодарность испортит мой желудок. - Он улыбнулся ей.
Она не ответила на улыбку. Она могла приказать своим воинам связать его, не позволить ему сойти в Мегарии; вряд ли матросы императора стали бы вмешиваться. Но какой в этом смысл? Она может связать этого человека веревками, но не привяжет к себе его ум и его душу, а именно это ей нужно от него. От кого-нибудь.
- Но не настолько благодарен, чтобы остаться с твоей царицей, которая в тебе нуждается? - она не скрывала упрека. В юности этот мужчина питал слабость к женщинам, вспомнила она. Кто-то ей об этом говорил. Она размышляла, нельзя ли придумать еще что-нибудь, чтобы удержать его. Станет ли приманкой ее девственность? "Возможно, он спал с девственницами, но никогда с царицей", - с горечью подумала она. Ей было больно смотреть, как серая береговая линия удаляется и сливается с серым морем. Они сейчас уже должны быть в святилище, начинать поминальный обряд по ее отцу, при свете свечей и ламп.
Алхимик не отвел взгляда, хотя ее глаза были холодными, как лед. Неужели это ее первая расплата, и она вынуждена будет и дальше платить, подумала Гизелла. И эта расплата состоит в том, что царица, плывущая на корабле другого правителя, лишь в сопровождении горстки солдат, оставив трон во власти других людей, не в состоянии заставить уважать себя и исполнить долг по отношению к ней?
Или это просто такой человек? Надо отдать ему справедливость, в нем не было неуважения, только прямая откровенность. Он серьезно сказал:
- Я служил тебе, царица, всем, чем мог. Я старик, а Сарантий очень далеко. Не в моей власти помочь тебе там.
- У тебя есть мудрость, тайное искусство и преданность... я все еще верю в это.
- И ты права, что веришь. Мне совсем не хочется, как и тебе, госпожа моя, видеть Батиару ввергнутой в новую войну.
Она убрала развевающуюся прядь волос. Ветер резко бил ей в лицо. Она не обращала на него внимания.
- Ты понимаешь, что поэтому я здесь? Не ради собственного спасения? Это... не бегство.
- Понимаю, - ответил Зотик.
- Вопрос не просто в том, кто из нас будет править в Варене. Все дело в Сарантий. Никто во дворце этого не понимает.
- Я знаю, - ответил Зотик. - Они уничтожат друг друга и откроют дорогу для сил с востока. - Он заколебался. - Могу я спросить, чего ты надеешься добиться в Сарантии? Ты говорила о возвращении домой... как ты вернешься, без армии?
Трудный вопрос. Она не знала ответа. Сказала:
- Бывают разные армии. Есть разные степени подчинения. Ты знаешь, что представляет собой сейчас Родиас. Знаешь, что... мы с ним сделали, когда завоевали его. Возможно, мне удастся сделать так, чтобы Варена и остальные части полуострова не были разрушены таким же образом. - Она поколебалась. - Возможно, я даже их остановлю. Как-нибудь.
Он не улыбнулся и не отмахнулся от этих слов. Только повторил:
- Как-нибудь. Но тогда и ты не вернешься, не так ли? Она об этом тоже думала.
- Возможно. Наверное, я готова заплатить эту цену. Алхимик, если бы я знала все пути в будущее, я бы не спрашивала совета. Останься со мной. Ты знаешь, что я пытаюсь спасти.
В ответ он поклонился, но проигнорировал повторную просьбу.
- Я знаю, моя госпожа. Для меня было большой честью и остается большой честью, что ты позвала меня.
Это случилось десять дней назад. Она приказала привести его к ней под тем благовидным предлогом, чтобы он снова воспользовался заклинаниями полумира и помог получить облегчение душам мертвых в чумном кургане и душе ее отца тоже, ввиду приближения дня его памяти. Он в первый раз приходил во дворец более года назад, когда насыпали тот курган.
Она запомнила его с того раза: немолодой мужчина, но степенный и наблюдательный, его манеры внушали уверенность. Никакой похвальбы, никакого обещания чудес. Его язычество не имело для нее значения. Анты прежде тоже были язычниками, не так давно, в темных лесах Саврадии и на соседних полях, засеянных кровью.
Говорили, будто Зотик беседует с душами усопших. Поэтому она и позвала его два года назад. То было время всеобщего страха и горя: чума, яростное вторжение племен инициев после нее, короткая, кровавая гражданская война после смерти ее отца. Все отчаянно нуждались в исцелении и в утешении, откуда бы оно ни пришло.
В те первые дни на троне Гизелла искала помощи повсюду, где только могла, чтобы успокоить живых и мертвых. Она приказала этому человеку присоединить свой голос к тем, кто хотел успокоить души мертвых в могильном кургане позади святилища. Тогда, на закате, он присоединился во дворе святилища к хиромантам в высоких шляпах с надписями, пришедшим со своими куриными потрохами, после того как священники прочитали свои молитвы и благочестиво удалились внутрь. Она не знала, что он там говорил или делал, но ей доложили, что он покинул двор последним, при свете встающих лун.
Она вспомнила о нем десять дней назад, после того как Фарос принес ей новости, ужасные, но, по правде сказать, не совсем неожиданные. Алхимик пришел, официально поклонился и стоял, опираясь на свой посох. Они были одни, не считая Фароса.
Она надела корону, что редко делала в одиночестве. Почему-то тогда ей показалось важным надеть ее. Она все еще была царицей. Она помнила свои первые слова, и ей казалось теперь, на палубе, что он их тоже помнит.
- Меня должны убить в святилище, - сказала она тогда, - на следующий день после Дайкании, во время поминального обряда по отцу. Так решили Евдрих, Агила и Кердас, эта змея. Они все же объединились. Никогда не думала, что они смогут выступить вместе. Они будут править втроем, как мне сказали, когда я умру. Скажут, что я вела тайные переговоры с инициями.
- Глупая ложь, - заметил Зотик. Он держался очень спокойно, его голубые глаза смотрели мягко и настороженно поверх седой бороды. Она понимала: никого в Варене не может удивить, что ее жизни грозит опасность.



Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 [ 26 ] 27 28
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?

 

ВЫБОР ЧИТАТЕЛЯ

главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

СЛУЧАЙНАЯ КНИГА
Copyright © 2004 - 2020г.
Библиотека "ВсеКниги". При использовании материалов - ссылка обязательна.