read_book
Более 7000 книг и свыше 500 авторов. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

Литература
РАЗДЕЛЫ БИБЛИОТЕКИ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ КНИГ

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ АВТОРОВ

ПАРТНЕРЫ



ПОИСК
Поиск по фамилии автора:

ЭТО ИНТЕРЕСНО

Ðåéòèíã@Mail.ru liveinternet.ru: ïîêàçàíî ÷èñëî ïðîñìîòðîâ è ïîñåòèòåëåé çà 24 ÷àñà ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ
По всем вопросам писать на allbooks2004(собака)gmail.com



верхние нары, на спасенное для него место, разламывал хлеб в потемках, совал
по кусочку, по корочке в протянутые руки. "Сам бы ел", -- говорили ему, и,
радуясь своей удачливости, себе и своему радушию радуясь, Коля Рындин
великодушно гудел: "Че уж там! Вы завсегда мне помогали".

Нежданно-негаданно выступил на вид Петька Мусиков, человек, про
которого старшина Шпатор говорил: "Живет не тужит, никому не служит".
Заморыш с шустрыми, злыми глазенками, линялый парнишка из архангельского
лесозаготовительного поселка с неприличным, считай что, названием Маньдама,
был он в семье пятым ребенком -- заскребышем, слетком, как звала его мать.
Нечаянно сотворенный и не по желанию рожденный после большого перерыва,
когда предпоследнему парню в семье Мусиковых было уже лет пятнадцать, первый
уже тянул второй срок в тюрьме, Петька путался под ногами взрослого народа
не то в качестве внука, не то приблудного малого, никому не нужного, всем
надоевшего. Мать его, единственная, поди-ко, мать на всем русском Севере,
молила у Бога смерти "малому паршивцу", не боясь никакого греха, говорила
вслух, когда Петька подрос: "Хоть бы нибилизовали куда. В ремесленно аль на
годичны курсы пильшыков и вальшыков лесодревесины".
Единственно куда годился Петька Мусиков, так это в магазинные очереди,
которые никогда в Маньдаме не переводились. Тощий, наглый Петька был там в
родной стихии, мог кого угодно переорать, переспорить, облапошить, пробить в
народе дыру острыми локтями, пролезть меж ног, под прилавком проползти, по
головам ходить тоже умел, ну и тырил, конечно, что плохо лежит, первым делом
съестное. Без этого как в Маньдаме вырастешь, как проживешь?
Отец у Петьки Мусикова пьяница и разбойник. Весь изрисованный
наколками, блатной, буйный, он бывал дома гостем, пил, дрался, кидался на
людей с ножом. Во дни коротких каникул, будучи в "отпуску", изладил он и
Петьку. Двое из пяти сыновей Мусиковых пошли по дорожке отца, старший, как
уже сообщалось, отбывал срок за грабеж, другой неизвестно за что и почему
сидел, на всякий случай, мать говорила -- "политической", сама она работала
кочегаром на пекарне, привычно ждала мужа и детей из тюрьмы, привычно же
собирала и развозила передачи по тюрьмам. Петька мешал ей хлопотать,
отлучаться. Отродьем звали в Маньдаме семейство Мусиковых, хотя, в общем-то
и целом-то, поселок и состоял из этакого вот "отродья" и еще из
спецпереселенцев, все прибиваемых и прибиваемых крутой волной на здешние
болотистые берега.
Интересно, что Петька Мусиков не только управлялся в магазине, на
толкучке, на базаришке, но еще и в школу ходил, и еще интереснее, что не
оставался на второй год, хотя никогда не учил заданные уроки, да и
учебников-то не имел, на тетради деньги сам где-то раздобывал. Как подрос
Петька, то дома уж почти не бывал, разве что зимой, когда спать в дровянике
становилось холодно. Как он рос, чем лечился, когда и где приобретал себе
одежонку, обутки, где ел, где пил, с кем дружил, у кого бывал -- ни мать, ни
братья не знали да и знать желания не испытывали. Украл однажды папиросы у
брата, уже работавшего на лесозаводе, тот его отстегал ремнем, и Петька
курить бросил, но не потому, что больно было от порки, облевался он от
противного табака. Попробовал Петька и водку, но тоже облевался, и от водки
его отворотило. Уже перед армией попробовал он и бабу в женском общежитии,
пьяная баба была, растелешенная спала, на нее наслал Петьку братец, сказав:
"Хватит в штаны дрочить. Пора и тебе, однако, причаститься". Хотя Петька
ничего не понял, да и баба не проснулась, и пахло от нее дурно -- он чуть
было тоже не облевался, но к бабе с тех пор его тянуло, и он стал
подглядывать за ними в щели, прорезанные в барачном нужнике. Этим поганым
грешком занимались все поселковые парнишки.
Так вот Петька, глядишь, нечаянно и семилетку добил бы, нечаянно и
пить, и с бабами валандаться научился бы, нечаянно и курсы кончил бы,
специальность приобрел, из дому ушел, в общежитии бы постоянную шмару завел
-- все в жизни его неуклонно двигалось к самостоятельности. Но тут эта война
началась. Блатных его братьев сразу подмели, которого в трудармию, которого
на фронт, пришлось Петьке багор брать и вместе с поселковой знакомой братвой
становиться на сортировочные сплавные ворота, толкать багром любимой Родине
древесину. И не много он ее потолкал, как пришла пора и ему сидор в дорогу
собирать.
Мать наладила на стол, пригласила знакомых и соседей, напилась первая,
принялась зачем-то выть и целовать Петьку, заставляя и его пить. И он выпил,
и на этот раз уже не облевался, и с девкой из пекарни, матерью приведенной,
всю ночь проваландался и не убегал, как раньше, стыдясь чего-то.
И вот турканый-перетурканый, битый-недобитый новобранец Мусиков с тремя
булками хлеба, унесенными матерью из пекарни, с холщовым мешком из-под муки
за спиною сложными кружными путями, сперва водным, затем железнодорожным,
затем автотранспортом, добрался до запасного двадцать первого полка --
готовиться защищать Родину. К трем булкам хлеба мать, икавшая с похмелья,
сунула в котомку Петьке еще бутылку постного масла, тоже из пекарни
добытого, -- там, на пекарне, давно уже смазывали железные формы автолом,
масло же растительное, для этого предназначенное, работники пекарни делили
меж собой. Проявив сметку, Петька вылил из ружейной масленки смазку -- ружье
все равно уже было братьями пропито, -- насыпал в ту емкость крупной серой
соли и, молча выслушав наставления матери: "Слушайся старших-то, на дорожку
папани свово да братцев не сворачивай", отправился на пристань и, как только
попал на сплавщицкий катер, отвозивший призывников из леспромхоза до ближней
пристани, отворотил от булки горбушку, облил ее маслом, посолил, зачерпнул
кружкой за бортом воды, засоренной корьем, пахнущей керосином, ел хлеб,
глядел на пейзаж, на берег, размичканный тракторами, на реку, забитую
сплавным мусором, чувствуя, как щиплет солью объеденные девкой губы,
вспомнил ее явственно и, сладко, плотоядно потягиваясь, зачерпнул еще
водички -- дальше вода пошла чище -- и, думая про девку, распахнул навстречу
ветру телогрейку. Грудь холодит, брюхо сытое щекочет, и все остальное, ночью
столь горячее, что девка, обжигаясь, выла, остудилось. "Свобода! Прощай,
бля, Маньдама! Прощайте все ханурики!.." Но с масла постного да с
маньдамовской поганой воды Петьку прошибло. В карантин он прибыл, когда его
несло, по выражению Коли Рындина, на семь метров против ветра, не считая
брызгов.
Снадобьями и молитвами Коли Рындина боец Мусиков был возвращен в строй,
но снова чего-то нажрался, снова его пронесло, да на лесовытаске
простудился, да, переняв богатый опыт Булдакова, наловчился придуриваться,
на занятия совсем перестал ходить. В жизни роты, в работе и деятельности
армии Петька Мусиков не участвовал, на почту за письмами и посылками не
ходил, потому как никто ему не писал, никаких посылок не присылал, сам себя
такими пустяками, как письма, он не утруждал. Наряды вне очереди Петьке
давать было бесполезно, он никого, в том числе и старшину Шпатора, за власть
не признавал, никому не подчинялся. Его били, дневальные пробовали
стаскивать за ноги с нар -- напрасный труд: к битью Петька приучен с
детства, климатом северным закален, скудостью жизни засушен до бессмертия,
правил поведения и всяких там норм дисциплины он сроду не знал и знать не
хотел. Он жил всегда по самому себе определенным правилам. Пробовали
Мусикова сажать на гауптвахту. Ему там поглянулось -- на гауптвахте топили,
еду туда приносили, дисциплиной и работой шибко не неволили.
Едва выдворили Петьку с гауптвахты. Он пришел "домой" распоясанный,
завалился на верхние нары, спускался вниз лишь для того, чтобы сходить до
ветру, да если баня иль выпадало дежурство на кухне, ну еще когда картошек в
овощехранилище спереть, испечь их, пока рота не занятиях.
Как и в прежней жизни, ни друзей, ни товарищей у Петьки Мусикова здесь
не было, в первой роте он признавал лишь одного Леху Булдакова да почитал
Колю Рындина за умение пользовать людей от поноса и за набожность, пугавшую
его.
-- Какое сегодня число? -- спрашивал Петька Мусиков иной раз у
дневальных. -- Ага, шешнадцатое. Баня ковды будет? Ага, двадцатого, --
Петька соображал, подсчитывал, загибая пальцы, -- значит, через три дня на
четвертый. -- Разбудите, ковды в баню идти. -- С этими словами Петька
Мусиков глубже погружал голову в просторный шлем, натягивал на ухо ворот
шинели и лежал на полном просторе нар один, думал, дремал, может, и спал --
никто этого знать не мог.
Старшина Шпатор давно и окончательно отступился от этого пропащего,
потерянного для Родины бойца, не воспитывал его, работой не угнетал,
никакого внимания на него не обращал. И забыли бы в роте про Петьку
Мусикова, но он ежедневно вечерами напоминал о себе. На завтрак и обед, как
бы делая кому-то снисхождение, Петька с ротой ходил, но на ужин вставать
ленился, может, и боялся, что займут его место на верхних нарах. Без артели
с его силенками место не отбить.
И вот рота сжита с нар, вышиблена из помещения -- идет подбор последних
симулянтов, прикорнувших за печками, на нарах и под нарами.
-- Товарищ Мусиков, вы в столовую, конечно, идти не изволите? --
интересовался старшина Шпатор.
-- Не изволю.
-- Учтите, сегодня ужин будет принесен только дневальным и больным.
-- Я тожа хворай.
-- Вы -- отпетый симулянт, и никакого вам ужина принесено не будет!
-- Поглядим.
Если выпадало роте ужинать в последнюю очередь, это уж после
одиннадцати, после отбоя, старшина строгости строя не требовал, петь не
заставлял, почти никаких правил не соблюдал. Ели неторопливо, сонно,
старшина из своего котелка вываливал в таз бойцов свою порцию каши или
картошки, ломал на кусочки пайку хлеба и тоже раздавал, сам швыркал чай с
сахаром, смотрел утомленно куда-то в ночь, за которой у него никого и ничего
не было, ни семьи, ни дома -- всю жизнь в армии. Его садили за что-то в
тюрьму, подержавши, выпустили живого, он снова прижился в армии, начинал с
конюшни, с обоза, рядовым, с годами рос в званиях, но дальше старшины никак
не тянул, прежде не хватало на офицера образования, ныне ж он и сам не
захотел бы в командиры, в строевые, стар годами, почтения не больно много,



Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 [ 27 ] 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 119 120 121 122 123 124 125 126 127 128 129 130 131 132 133 134 135 136 137 138 139 140 141 142 143 144 145 146 147 148 149 150 151 152 153 154 155 156 157 158 159 160 161 162 163
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?

 

ВЫБОР ЧИТАТЕЛЯ

главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

СЛУЧАЙНАЯ КНИГА
Copyright © 2004 - 2020г.
Библиотека "ВсеКниги". При использовании материалов - ссылка обязательна.