read_book
Более 7000 книг и свыше 500 авторов. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

Литература
РАЗДЕЛЫ БИБЛИОТЕКИ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ КНИГ

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ АВТОРОВ

ПАРТНЕРЫ



ПОИСК
Поиск по фамилии автора:

ЭТО ИНТЕРЕСНО

Ðåéòèíã@Mail.ru liveinternet.ru: ïîêàçàíî ÷èñëî ïðîñìîòðîâ è ïîñåòèòåëåé çà 24 ÷àñà ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ
По всем вопросам писать на allbooks2004(собака)gmail.com



В святилище раздался ласкающий слух ропот. По крайней мере, кажется, ученики и мелкие подмастерья уловили значение того, что только что сказал Тилитик. Ему пришло в голову, что в будущем можно иногда передавать официальные послания таким резким тоном. Это само по себе производит большое впечатление.
- Что случилось со старым? - Рыжий ремесленник казался невозмутимым.
"Может, он умственно отсталый?" - подумал Тилитик.
- С чем - старым, ты, примитивный варвар?
- Брось оскорбления, а не то уползешь отсюда на карачках. Со старым святилищем.
Тилитик заморгал. Этот человек в самом деле ненормальный.
- Ты угрожаешь имперскому курьеру? Тебе вырвут ноздри, если ты посмеешь поднять на меня руку. Старое святилище сгорело два года назад во время мятежа. Ты что, ничего не знаешь о событиях в мире?
- У нас здесь была чума, - ответил ровным голосом рыжий. - Дважды. А потом гражданская война. В такие времена пожары на другом краю света не имеют значения. Спасибо, что доставил письмо. Я его прочту и решу, что делать.
- Решишь? - взвизгнул Тилитик. Ему очень не нравился собственный писклявый голос, когда его заставали врасплох. То же самое произошло, когда эта проклятая девка в Тракезии попросила его взять ее с собой. Таким голосом трудно было подобающим образом прочесть ей лекцию о семействе его матери.
- Ну да, - Мартиниан пожал плечами. - Смею предположить, что это предложение и приглашение, а не приказ, отданный рабу?
Тилитик несколько мгновений не мог вымолвить ни слова от изумления.
Он выпрямился. С удовольствием отметил, что голос ему повинуется, и резко произнес:
- Только раб не понял бы, что это означает. Кажется, ты трус и не стремишься добиться успеха в этом мире. В таком случае, подобно рабу, можешь снова зарыться в свою нору и делать все, что тебе угодно, а Сарантий ничего не потеряет. Мне больше недосуг с тобой болтать. Ты получил свое письмо. От имени трижды славного императора, желаю здравствовать.
- И тебе того же, - ремесленник отвернулся. - Пардос, - позвал он, - сегодня известь для основы была хорошо приготовлена. И наложена как надо, Радульф, Куври. Я доволен.
Тилитик тяжело затопал к выходу.
"Империя, цивилизация, величие Священного Города... все это пустой звук для некоторых людей", - думал он. В дверях он остановился перед стариком, который сидел и смотрел на него добрыми глазами.
- Твоя шляпа, - сказал Тилитик, злобно глядя на него, - самый смехотворный головной убор, который я когда-либо видел.
- Знаю, - весело ответил тот. - Все так говорят.
Пронобий Тилитик, огорченный, обиженный, вскочил на своего коня и галопом поскакал прочь, вздымая за собой клубы пыли, по дороге к стенам Варены.
- Нам надо поговорить, - сказал Криспин, глядя сверху на человека, научившего его почти всему, что он знает.
Выражение лица Мартиниана было печальным. Он встал, поправил на голове свою странную шляпу - лишь один Криспин знал, что она когда-то спасла ему жизнь, - и вышел наружу впереди него. Имперский курьер скакал к городу, возмущение подгоняло его.
Они несколько секунд смотрели всаднику вслед, потом Мартиниан зашагал на юг, к березовой роще в противоположной стороне от могильного кургана. Солнце уже стояло низко, поднимался ветер. Криспин слегка щурился после полумрака святилища. Корова подняла голову от травы и смотрела на них, пока они шли мимо. Криспин держал в руках послание от императора. На нем стояло имя "Мартиниан Варенский", написанное крупными, наклонными, довольно изящными буквами. И печать, красная и затейливая.
Мартиниан остановился, не доходя до деревьев, сразу за воротами, выходящими на дорогу. Там он сел на пенек. Они были совсем одни. Откуда-то слева выпорхнул скворец, описал дугу и исчез в листве деревьев. Над лесом уже взошла голубая луна. Криспин прислонился спиной к деревянным воротам, взглянул на луну и понял, что сейчас полнолуние.
Иландра умерла на закате в один из дней, когда светила полная голубая луна, и девочки ушли вслед за ней к богу в ту же ночь. Их тела были покрыты гнойными нарывами, а лица искажены и изуродованы до неузнаваемости. Криспин вышел тогда из дома и увидел эту луну, эту рану на небе.
Он протянул тяжелый пакет Мартиниану, и тот молча взял его. Старший мозаичник несколько мгновений смотрел на свое имя, потом сорвал печать канцлера Сарантия. Ни слова не говоря, он начал вынимать содержимое пакета. Оказалось, что тяжесть ему придавали серебряные и медные монеты в расшитом кошельке, как и было обещано. В письме объяснялось, как сказал курьер, что Великое святилище реконструируют и предстоит много работы по созданию мозаик. Несколько комплиментов по поводу репутации Мартиниана Варенского. Тут же лежал официального вида документ на превосходной бумаге, который оказался подорожной для почтовых постоялых дворов. Мартиниан тихо присвистнул и показал бумагу Криспину: она была подписана самим канцлером, не каким-то клерком. Они оба были достаточно знакомы с высшими кругами - хотя бы здесь, в Батиаре, среди антов, - чтобы понять, что это большая честь.
Еще один документ оказался картой, свернутой втрое, на которой были отмечены места расположения почтовых постоялых дворов на имперской дороге, ведущей через Саврадию и Тракезию. Еще один свернутый лист оказался списком некоторых кораблей, которые заходят в Милазию на побережье и которые считаются надежными морскими судами для путешествия по морю.
- Слишком поздняя осень для торговых кораблей, - задумчиво произнес Мартиниан, глядя на этот список. Он снова взял письмо, развернул его. Указал на дату, стоящую наверху. - Оно было отправлено в самом начале осени. Наш краснолицый друг не спешил добраться сюда. Думаю, предполагалось, что ты поплывешь морем.
- Я поплыву морем?
- Ну ты, который притворится мною.
- Мартиниан! Во имя Джада, что...
- Я не хочу ехать. Я старый. У меня болят руки. Я хочу этой зимой пить разбавленное вино с друзьями и надеяться, что войны на некоторое время прекратятся. У меня нет ни малейшего желания плыть в Сарантий. Этот вызов предназначен тебе, Криспин.
- На нем стоит не мое имя.
- Должно стоять твое. Ты уже много лет делаешь большую часть работы. - Мартиниан усмехнулся. - Да и пора уже.
Криспин не ответил на его улыбку.
- Подумай хорошенько. Говорят, этот император - хороший заказчик. Строитель. Чего еще можно желать в жизни, кроме шанса увидеть столицу и поработать там? Создать нечто такое, что сохранится на века, и стать известным?
- Теплого вина и места у очага в таверне Гальдеры. - "И чтоб ночью рядом была жена, пока я не умру", - мысленно прибавил он, но вслух не произнес.
Его собеседник недоверчиво хмыкнул. Мартиниан покачал головой.
- Криспин, этот вызов - твой. Не позволяй их ошибке все спутать. Им нужен мастер-мозаичник. Мы известны своими мозаиками в традициях Родиаса. Они поступают разумно, привлекая к участию в работе кого-нибудь из Батиары, несмотря на напряженные отношения между востоком и западом, и ты знаешь, кто из нас двоих должен совершить это путешествие.
- Я знаю, что меня не звали. Звали тебя. По имени. Даже если бы я хотел поехать, а я не хочу.
Мартиниан отпустил непристойное замечание, упомянув анатомию Криспина, бога грома бассанидов и удар молнии, что было ему совсем не свойственно.
Криспин заморгал:
- Будешь теперь тренироваться, чтобы перенять мою манеру выражаться? - спросил он без улыбки. - И мы совсем поменяемся местами, да?
Старик разозлился.
- Даже не думай притворяться, что тебе не хочется поехать. Почему ты сделал вид, что не знаешь об их святилище? Все знают о мятеже и пожаре в Сарантии.
- Почему ты сделал вид, что ты - это не ты?
Они немного помолчали. Криспин перевел взгляд на далекие леса. - Мартиниан, я действительно не хочу ехать. Это не притворство. Я ничего не хочу делать. Ты это знаешь.
Друг снова повернулся к нему.
- Тогда ты должен ехать именно поэтому. Кай, ты слишком молод, чтобы перестать жить.
- Они были моложе, и их нет. Они перестали жить. Он произнес это быстро и резко. Он не был готов к словам Мартиниана. Ему необходимо быть готовым к подобным разговорам.
Стояла тишина. Солнце на западе становилось красным и готовилось к долгому путешествию сквозь тьму. В святилищах по всей Батиаре скоро начнутся предзакатные молитвы. Голубая луна поднималась над деревьями на востоке. Звезды еще не зажглись. Когда Иландра умирала, ее рвало кровью, черные, гнойные нарывы покрывали все ее тело. Как раны. Девочки. Его девочки умерли в темноте.
Мартиниан снял свою бесформенную шляпу. Его волосы поседели, и большую их часть на макушке он уже потерял. Он произнес очень мягко:
- И ты чтишь память всех троих, делая то же самое? Должен ли я богохульствовать дальше? Не вынуждай меня. Мне это не нравится. Этот пакет из Сарантия - подарок.
- Так прими его. Мы здесь почти закончили. Осталось в основном выложить края и отполировать мозаики, а потом каменщики смогут закончить работу.
Мартиниан покачал головой.
- Ты боишься?
Брови Криспина сошлись над переносицей.
- Мы дружим очень давно. Пожалуйста, не надо со мной так разговаривать.
- Мы дружим очень давно. Никто другой тебе этого не скажет, - неумолимо продолжал Мартиниан. - Прошлым летом здесь умер каждый четвертый, как и позапрошлым летом. Говорят, в других местах умерло еще больше людей. Анты поклонялись своим покойникам, зажигали свечи и читали молитвы. Полагаю, они продолжают это делать, теперь в святилищах Джада вместо дубовых рощ или перекрестков дорог... Но они не отправляются вслед за ними, Кай, не превращаются в живых мертвецов.
Произнося последние слова, Мартиниан опустил глаза и стал мять в руках шляпу.
Каждый четвертый. Два лета подряд. Криспин это знал. Могильный курган за их спинами был лишь одним из многих. Дома, целые кварталы Варены и других городов Батиары все еще остаются пустынными. Сам Родиас, который так и не оправился от налета антов, стал пустынным, на его форумах и в колоннадах звучало гулкое эхо. Говорят, верховный патриарх бродит по ночам в одиночестве по коридорам своего дворца и беседует с духами, невидимыми для людей. Чума породила безумие. Между антами тоже вспыхнула короткая, яростная война после смерти царя Гильдриха, который оставил после себя только дочь. Фермы и поля повсюду стояли заброшенными, земли было слишком много, и оставшиеся в живых не могли ее обработать. Рассказывали истории о детях, проданных в рабство родителями из-за нехватки еды или дров с приходом зимы.
Каждый четвертый. И не только здесь, в Батиаре. На севере, среди варваров в Фериересе, на западе в Эсперанье, на востоке в Саврадии и Тракезии, во всей Сарантийской империи и дальше, в Бассании, а может быть, и за ее пределами, хотя о тех местах никто ничего не рассказывал. Говорили, что сам Сарантий сильно пострадал. Весь мир опустошила голодная Смерть.
Но для Криспина существовало всего три души среди всех созданий Джада, которые он любил и с которыми жил, и все три погибли. Может ли знание о прочих утратах смягчить боль от его собственной? Иногда, ночью, в своем доме, когда рядом с его постелью стояла пустая бутылка вина, он лежал в темноте, и в полусне ему казалось, что он слышит дыхание, голос, что одна из девочек громко плачет во сне, в соседней комнате. Ему хотелось встать и утешить ее. И тогда ощущал ужасающую глубину пустоты окружающего его мира.
Его мать предлагала ему переехать к ней. Мартиниан и его жена предлагали то же самое. Они говорили, что нездорово оставаться одному со слугами в доме, полном воспоминаний. Он мог снять комнату наверху в таверне или на постоялом дворе, куда до него доносился бы шум жизни снизу и из коридоров. Его уговаривали, настойчиво убеждали жениться снова, когда прошел почти год. Видит Джад, осталось много вдов на слишком широких постелях и достаточно молодых девушек, которые нуждались в порядочном, преуспевающем муже. Так говорили ему друзья. Кажется, у него еще остались друзья, несмотря на все его усилия. Они говорили ему, что он талантлив, знаменит, что перед ним еще целая жизнь. Как могут люди не понимать, что все это не имеет значения? Он им это говорил, пытался сказать.
- Спокойной ночи, - сказал Мартиниан.
Не ему. Криспин оглянулся. Рабочие расходились, шли по дороге, по которой уехал в город курьер. Конец дня. Солнце садилось. Стало довольно холодно.
- Спокойной ночи, - повторил он, рассеянно поднимая руку, чтобы попрощаться с людьми, которые на них работали, и с теми, кого наняли достроить само здание. Ему весело отвечала. Почему им не веселиться? Дневная работа завершена, дождь на время прекратился, урожай убрали, а зима еще не наступила. Появились замечательные новые сплетни, которыми можно поделиться в тавернах и у домашнего очага сегодня вечером. Мартиниан получил вызов от императора, а с высокомерным курьером с востока сыграли забавную шутку.
Такова жизнь, яркое сплетение разговоров и совместных догадок, смеха и споров. Можно насладиться самому, порадовать супругу, отпрыска, старого слугу. Друга, родителей, хозяина гостиницы. Ребенка.
Двух детей.

Кто знает любовь?
Кто скажет, что знает любовь?
Что есть любовь, скажи мне.
- Я знаю любовь, -
говорит мне малышка одна...

Песнь киндатов. У Иландры была няня из народа лунопоклонников, выросшая в стране вина к югу от Родиаса, где селились многие киндаты. Ее семья по традиции нанимала нянек и выбирала своих лекарей из этих людей. Ее семья занимала более высокое положение, чем его собственная, хотя его мать держалась с достоинством и имела большие связи. Люди говорили, что он удачно женился, но они ничего не понимали. Люди не знали. Откуда им знать? Иландра пела эту мелодию дочерям перед сном. Если он закрывал глаза, то и сейчас слышал ее голос.
Может быть, если он умрет, то соединится с ней в господнем Свете. Со всеми тремя.
- Ты и правда боишься, - повторил Мартиниан, его голос вторгся в сумрак мира. На этот раз Криспин услышал в нем гнев. Редкость для этого добродушного человека. - Ты боишься принять тот факт, что тебе позволили жить, и ты должен что-то делать с этой милостью.
- Это не милость, - ответил он. И тут же пожалел об этом, потому что в его тоне слышалась обида и жалость к себе. Он быстро поднял руку, предупреждая отповедь. - Что я должен сделать, чтобы все были довольны, Мартиниан? Продать дом за гроши одному из спекулянтов землей? Переехать к тебе? И к матери тоже? Жениться на пятнадцатилетней девушке, готовой рожать детей? Или на вдове, уже имеющей землю и сыновей? Или на обеих? Дать обеты Джаду и стать священником? Стать язычником? Стать юродивым?
- Поезжай в Сарантий, - сказал его друг.
- Нет.
Они посмотрели друг на друга. Криспин осознал, что тяжело дышит. Тени стали длинными, голос старика теперь звучал мягко.
- Для такого важного решения это слишком быстрый ответ. Повтори его завтра утром, и я больше никогда об этом не буду говорить. Клянусь.
Криспин помолчал и кивнул. Ему необходимо выпить, понял он. Со стороны леса, издалека, донеслась чистая трель невидимой птицы. Мартиниан встал, нахлобучил на голову шляпу, защищаясь от вечернего ветра. Они вместе поспешили обратно в Варену, пока еще не раздался вечерний звон и не заперли ворота, чтобы отгородиться от диких лесов, ночных полей и разбойных дорог, лежащих под светом лун и звезд, где наверняка водятся демоны и духи.
Люди по возможности жили под защитой стен.

* * *

Уже в густых сумерках Криспин отправился в свои любимые бани, почти пустые в этот час. Большинство посетителей ходили в бани после обеда, но мозаичникам для работы нужен дневной свет, и Криспин предпочитал теперь тихое время в конце дня. Несколько голых мужчин разминались с тяжелым мячом, гоняли его туда-сюда, потея от усилий. Он кивнул им, проходя мимо, но не остановился. Сначала посидел в парной, потом в горячей и холодной воде, дал натереть себя маслом - так он боролся с осенней простудой. Он ни с кем не разговаривал, только в самом конце вежливо поздоровался со всеми в общем зале, где выпил чашу вина, которую ему принесли к его обычному ложу. После этого он забрал императорское послание у смотрителя, проверил его содержимое вместе с ним и, отказавшись от сопровождающего, пошел домой, чтобы оставить пакет и переодеться к ужину. Он твердо решил сегодня больше не обсуждать эту проблему.
- Значит, ты уезжаешь. В Сарантий?
Некоторые намерения теряли всякий смысл в присутствии его матери. В этом отношении ничего не изменилось. Авита Криспина подала знак, и служанка налила ее сыну еще рыбного супа. При свете свечей он смотрел вслед девушке, грациозно уходящей в сторону кухни. У нее были глаза и волосы классического для каршитов цвета. Их женщины ценились в качестве домашних рабынь как антами, так и коренными жителями Родиаса.
- Кто тебе сказал? - Они обедали наедине, полулежа друг напротив друга. Его мать всегда предпочитала соблюдать старомодные формальности.
- Какая разница? Криспин пожал плечами.
- Наверное, никакой. - Множество людей в святилище слышало слова курьера. - Почему я должен уезжать, мама, скажи, пожалуйста?
- Потому, что ты этого не хочешь. Ты поступаешь наперекор тому, что должен делать, по-твоему. Извращенное поведение. Не представляю себе, откуда в тебе это.
Произнося эти слова, она осмелилась улыбнуться. Сегодня она хорошо выглядела, или свечи ее щадили. У него не было смальты такого белого цвета, как ее волосы, ничего похожего. Ходили слухи, что в Сарантии, в имперских стекольных мастерских изобрели метод...
Он прогнал от себя эти мысли.
- Ничего подобного. Я не собираюсь вести себя настолько очевидно. Возможно, иногда я бываю немного неосторожным, когда меня провоцируют. Сегодняшний курьер оказался круглым дураком.
- И ты ему, разумеется, так и сказал. Криспин невольно улыбнулся.
- Собственно говоря, это он назвал меня дураком.
- Это означает, что он - не дурак, а весьма наблюдательный человек.
- Ты хочешь сказать, что это не бросается в глаза? Теперь настала ее очередь улыбнуться.
- Моя ошибка.
Он снова наполнил свою чашу белым вином и наполовину разбавил его водой. Он всегда так делал в доме матери.
- Я не поеду, - сказал он. - Зачем мне ехать так далеко накануне зимы?
- Потому что ты не круглый дурак, сын мой, - ответила Авита Криспина. - Мы говорим о Сарантии, Кай, дорогой.
- Я знаю, о чем мы. Ты говоришь, как Мартиниан.
- Это он говорит, как я. - Старая шутка. Криспин на этот раз не улыбнулся. Он съел добавку рыбного супа, который был очень вкусным.
- Я не поеду, - повторил он позднее, у дверей, наклоняясь, чтобы поцеловать ее в щеку. - У тебя такой замечательный повар, что мне невыносима мысль об отъезде. - От нее пахло, как обычно, лавандой. Его первым воспоминанием был этот запах. Он подумал, что первым воспоминанием должен был быть цвет. Запахи, вкус, звуки часто приобретали в его представлении оттенки цветов, а этот - нет. Цветок мог быть фиолетовым, даже пурпурным - царский цвет, - но его запах не имел цвета. Это был просто запах его матери, и все.
Двое слуг с дубинками в руках ждали, чтобы проводить его домой в темноте.
- На востоке есть повара лучше моего. Я буду скучать по тебе, сын, - спокойно ответила она. - Надеюсь, ты будешь писать регулярно.
Криспин к этому привык, но все равно фыркнул от отчаяния, шагая прочь. Один раз он оглянулся и увидел ее в луче света, одетую в темно-зеленое платье. Она приветственно подняла руку и вошла в дом. Кай свернул за угол в сопровождении ее слуг и прошел короткое расстояние до своего дома. Отпустил слуг и несколько секунд стоял у двери, глядя вверх, кутаясь в плащ от холода.
Голубая луна уже спускалась к горизонту в осеннем небе. Она была полной, как некогда было полным его сердце. Белая луна, восходящая в восточном конце улицы, обрамленная с обеих сторон и внизу последними домами и городскими стенами, представляла собой бледный, убывающий полумесяц. Астрологи придают значение подобным вещам. Они придают значение всему, что происходит на небе.
Криспин подумал, не сможет ли он отыскать смысл, связанный с ним самим. С тем человеком, каким он стал за тот год после лета последней чумы, когда он остался в живых и вынужден был своими руками похоронить жену и двух дочерей. В семейной могиле, рядом со своим отцом и дедом. Не в залитом известкой кургане. Некоторые вещи невозможно вынести.
Он подумал о факеле Геладикоса, который выложил сегодня на маленьком куполе. Он все же сохранил, подобно приглушенному оттенку цвета, эту гордость за свое дело, свою любовь к нему. Любовь. Это все еще так называется?
Ему хотелось увидеть это последнее произведение при свечах, при щедром сиянии свечей и масляных фонарей, горящих по всему святилищу, возносящих свет к тому огню, который он сотворил из камня и стекла. У него было предчувствие, рожденное опытом, что он, возможно, отчасти добился желаемого эффекта.
Мартиниан всегда говорил, что это самое большее, на что может надеяться человек в этом мире, полном ошибок.
Криспин знал, что должен это увидеть во время освящения святилища в конце осени, когда юная царица, ее клирики и заносчивые посланцы верховного патриарха Родиаса - если не сам патриарх - устроят официальное погребение останков царя Гильдриха. Тогда они не станут скупиться на свечи и масло. Он сможет в тот день дать оценку своей работе, высокую или не очень.
События развернулись так, что он не получил такой возможности. Он так никогда и не увидел свой факел из мозаики на куполе святилища у стен Варены.
Когда он с ключом в руке повернулся, чтобы войти в свой дом, - слугам он, как всегда, приказал ложиться спать, не дожидаясь его, - его предупредил об опасности какой-то шорох, но слишком поздно.
Криспину удалось выбросить вперед кулак и ударить нападающего в грудь довольно сильно. Он услышал хриплый стон, набрал воздуха, чтобы крикнуть, почувствовал, как ему на голову набросили мешок и ловко затянули его у него на шее, одновременно ослепив и заставив задохнуться. Он закашлялся, почувствовал запах и вкус муки. Криспин яростно лягался, он ощутил ступней чье-то колено или голень и услышал еще один приглушенный крик боли. Извиваясь и вслепую нанося удары, он пытался сорвать душащую его веревку с горла. Изнутри мешка он не мог кусаться. Невидимые враги действовали молча. Трое? Четверо? Они почти наверняка пришли за деньгами, ведь проклятый курьер объявил всему миру, что в пакете деньги. Интересно, подумал он, убьют ли его, когда обнаружат, что у него их нет. Решил, что это весьма вероятно. В глубине сознания он удивился, почему так яростно сопротивляется.
Он вспомнил о кинжале, потянулся к нему одной рукой, второй пытаясь оторвать руку, схватившую его за горло. Он царапался, словно кошка или женщина, ногтями оцарапал эту руку до крови. Нащупал рукоять кинжала, извиваясь и уворачиваясь. Рывком выхватил клинок.
Приходил в себя Криспин медленно, и постепенно до его сознания дошел вызывающий боль мерцающий свет и аромат духов. Не лаванды. Голова у него болела, что не было такой уж неожиданностью. Мешок из-под муки, очевидно, сняли, так как он смутно видел огоньки свечей, тени за ними и вокруг них, пока еще смутные.
Кажется, руки у него были свободны. Кай поднял руку и очень осторожно пощупал яйцевидную шишку у себя на затылке.
На краю поля его зрения, которое при данных обстоятельствах было не слишком ясным, кто-то шевельнулся, встал с ложа или с кресла. У него возникло впечатление присутствия золотого и лазурного цвета.
Он еще острее ощутил аромат духов, повернул голову и охнул от этого движения. Закрыл глаза. Он очень скверно себя чувствовал.
Чей-то голос - женский - произнес:
- Им велели проявить настойчивость. Очевидно, ты оказал сопротивление.
- Весьма... сожалею, - с трудом выговорил Криспин. - Какой я скучный.
Он услышал ее смех. Снова открыл глаза. Он понятия не имел, где находится.
- Добро пожаловать во дворец, Кай Крисп, - сказала она. - Мы одни, между прочим. Должна ли я опасаться тебя, не позвать ли стражу?
Подавив особенно сильный приступ тошноты, Криспин заставил себя сесть. Через мгновение он с трудом встал, сердце его сильно билось. Попытался поклониться, но слишком поспешно. Ему срочно пришлось ухватиться за крышку стола, чтобы не рухнуть. В глазах у него все завертелось, и в желудке тоже.
- Я освобождаю тебя от более сложных церемоний, - произнесла единственная оставшаяся в живых дочь покойного царя Гильдриха.
Гизелла, царица антов и Батиары, его собственная священная правительница, наместница Джада, которая платила символическую дань императору Сарантии и духовно подчинялась верховному патриарху и больше ни одной живой душе, серьезно смотрела на него широко расставленными глазами.
- Очень... исключительно... великодушно с вашей стороны, ваше величество, - промямлил Криспин. Он пытался, безуспешно, заставить глаза четко видеть при свечах, но все расплывалось. Казалось, в воздухе плавают какие-то предметы. Ему также трудно было дышать. Он находился в комнате наедине с царицей. Раньше он всегда видел ее только на расстоянии. Ремесленники, какими бы преуспевающими и известными они ни были, не ведут по ночам личных бесед со своими владыками. По крайней мере, в мире, известном Криспину.
Ему казалось, что в его голове стучит маленький, но настойчивый молоток, пытаясь пробиться наружу. Он был совершенно сбит с толку и ничего не понимал. Она его захватила или спасла? И в обоих случаях - почему? Он не посмел спросить. Он вдруг снова почувствовал запах муки среди аромата благовоний. Это был его запах. Запах мешка. Он посмотрел на свою надетую к обеду тунику и скорчил кислую мину. Синяя ткань покрылась серовато-белыми полосами и пятнами. Это означало, что его волосы и борода...
- Тебя осмотрели, пока ты спал, - довольно любезно сказала царица. - Я велела вызвать своего лекаря. Он сказал, что пока можно не делать тебе кровопускание. Может, стакан вина поможет?
Криспин издал звук, который, как он надеялся, передает сдержанное согласие воспитанного человека. Она не рассмеялась снова и не улыбнулась. Ему пришло в голову, что эта женщина привыкла видеть мужчин, пострадавших от насилия. Множество широко известных инцидентов поневоле пришло ему на память. Некоторые произошли совсем недавно. Мысль о них не принесла облегчения.
Царица не шевелилась, и через мгновение Криспин понял, что она говорила буквально. Они действительно были одни в комнате. Ни слуг, ни даже рабов. Что было просто поразительно. И он едва ли мог ожидать, что она подаст ему вина. Он огляделся и скорее в результате везения, чем эффективности зрения обнаружил на столе рядом с собой кувшин и чаши. Он осторожно налил вина в две чаши и разбавил его водой, сомневаясь, не выказывает ли этим самонадеянность. Он не был знаком с обычаями двора антов. Обычно Мартиниан принимал все их заказы у царя Гильдриха, а затем у его дочери и приносил им отчеты.
Криспин поднял взгляд. Его зрение улучшалось, стук молотка в голове немного утих, и комната перестала кружиться. Он увидел, как она покачала головой, глядя на чашу, которую он для нее наполнил. Он поставил чашу на стол. Подождал. Опять взглянул на нее.
Царица Батиары была высокого для женщины роста и совсем юной. Находясь рядом с ней, он увидел, что у нее прямой нос антов и высокие отцовские скулы. Ее прославленные широко расставленные глаза были необыкновенного синего цвета, Криспин это знал, но при свечах он не мог как следует их рассмотреть. Ее золотистые волосы, конечно, подобранные в узел, скреплял золотой обруч, усыпанный рубинами.
Когда анты поселились на полуострове, они мазали волосы медвежьим салом. Эта женщина явно не придерживалась таких традиций. Он представил себе - ничего не мог с собой поделать - эти рубины в мозаичном факеле на куполе святилища. Представил себе, как они сверкают при свечах.
На шее царица носила золотой диск с изображением Геладикоса. Ее одеяние было из голубого шелка, расшитого тонкой золотой нитью, и по всей длине слева шла пурпурная полоса, от ворота до щиколоток. Лишь царственные особы носили пурпур, по традиции, восходящей к Родианской империи в самом начале ее существования, шестьсот лет назад.
Этой ночью, в комнате дворца, он оказался наедине с самой сильной в жизни головной болью и с царицей - его царицей, - которая смотрела на него в упор мягким, оценивающим взглядом.
На всем Батиарском полуострове существовало мнение, что царица, возможно, не переживет эту зиму. Криспин слышал, как по этому поводу бились об заклад.
За сто лет анты, возможно, поднялись выше медвежьего сала и языческих обрядов, но они совершенно не привыкли, чтобы ими правила женщина, а любой выбор супруга - и царя - для Гизеллы мог осложнить и без того невероятно сложную племенную иерархию и породить кровную месть. В некотором смысле, только благодаря этим факторам она еще оставалась в живых и правила больше года после смерти отца и беспощадной, незавершенной гражданской войны, которая за ней последовала. Мартиниан так объяснял ему положение дел однажды вечером за ужином. Вокруг царицы установилось равновесие между различными группировками антов; если она умрет, это равновесие нарушится, и начнется война. Опять.
Криспин пожал тогда плечами. Кто бы ни правил, он будет вести строительство святилищ во славу бога и ради прославления себя самого. У художников будет работа. Они с Мартинианом пользуются большой известностью, у них хорошая репутация среди власть имущих. Неужели имеет большое значение, спросил он у старого друга, что происходит во дворце Варены? Неужели подобные вещи вообще имеют значение после чумы?
Царица продолжала смотреть на него из-под ровной линии бровей и ждала. Криспин с опозданием понял, чего она ждет, отсалютовал ей чашей и выпил. Вино оказалось великолепным. Самое лучшее сарниканское. Он никогда не пробовал такого сложного букета. При нормальных обстоятельствах он бы...
Он быстро поставил чашу. После удара по голове этот напиток мог совсем его доконать.
- Ты осторожный человек, я вижу, - прошептала она.



Страницы: 1 2 3 [ 4 ] 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?

 

ВЫБОР ЧИТАТЕЛЯ

главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

СЛУЧАЙНАЯ КНИГА
Copyright © 2004 - 2020г.
Библиотека "ВсеКниги". При использовании материалов - ссылка обязательна.