read_book
Более 7000 книг и свыше 500 авторов. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

Литература
РАЗДЕЛЫ БИБЛИОТЕКИ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ КНИГ

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ АВТОРОВ

ПАРТНЕРЫ



ПОИСК
Поиск по фамилии автора:

ЭТО ИНТЕРЕСНО

Ðåéòèíã@Mail.ru liveinternet.ru: ïîêàçàíî ÷èñëî ïðîñìîòðîâ è ïîñåòèòåëåé çà 24 ÷àñà ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ
По всем вопросам писать на allbooks2004(собака)gmail.com



Они сдержанно улыбались, и та из них, что была "его", достала из сумочки дешевые местные сигареты. В пачке оказалось как раз три штуки, и Рома обреч¬енно задымил, с тоской подумав, что едва ли продержится две недели.
- Закурить не найдется? - прозвучал хрестоматийно хриплый голос.
Страдзинский резко повернулся, скользнув быстрым взглядом, - знакомых было не видно. За спиной у спрашивающего, невысокого здоровяка, маячило еще двое; один из них, не сводя с Ромы злобного взгляда, шепнул что-то другому, сверкнув выщербленным дракой зубом.
Страдзинского били всегда. Его били на улицах и дискотеках, в барах и в метро, в Крыму и в Москве, с целью ограбления и просто так, за девочек и даже как-то раз по ошибке за мальчика.
Но только после того как в Вене, в тишайшей Вене, трое озверелых арабов, отнимая последние четыреста шиллингов, сломали ему нос, он наконец понял - это судьба.
Собственно, "его били" не вполне верно. Со временем Страдзинский приобрел известный навык, что важно, и уверенность, что гораздо важнее, и нередко выходил из потасовок победителем.
Вот и сейчас он раздумывал: а не заехать ли попросту здоровяку?
Он, судя по всему, был вожаком, и удачный апперкот мог избавить Рому от дальнейшего... а мог и не избавить.
- Нету больше, - ответил он и тут же подумал, что звучало, пожалуй, грубовато.
- Извините, - огорченно бросил крепыш, отходя.
Илья, выплывший из дискотеки, оправдывал свое отсутствие жизнерадостным тр¬епом, на какой был большой мастер. Страдзинский, стараясь вспомнить имя, вглядывался в отвед¬енную ему девушку.
Она напоминала ему подружку, имевшую место года три назад, такую же хрупкую и сдержанную в движениях, но та была на голову ниже, и за ее негромкой сдержанностью таилось презрительное разочарование. Абсолютное равнодушие к окружающему придавало ей какую-то странную, извращенную сексуальность, притягивавшую Рому неодолимо.
Они прожили вместе полгода, после чего расстались очень тихо и дружелюбно. Ему даже казалось, будто она испытывала к нему нечто вроде легкой симпатии, несравнимой, впрочем, с теплым чувством, питаемым ею к своей собаке - огромной, тупой и злобной дворняге.
"Ну, похожи, и что? Ей же лет семнадцать, не больше, а той было... - Страдзинский зашевелил губами, зажимая пальцы, - двадцать три?.. двадцать четыре?.. во всяком случае, не меньше двадцати трех".
Черт, как же ее?.. Лена?.. Люда?..
Рома, подозвав таинственными пасами Илью, указал на нее глазами, Илья, нимало не заботясь о последствиях, громко ответил:
- Люба.
- Уже забыл, - улыбнулась она через плечо.
- Да я не об этом. Помню, конечно. Люба, а, если не секрет, сколько тебе?
- Девятнадцать.
- Да? Я думал меньше.
- Все так думают, мне даже как-то раз сигареты отказались продавать.
- Серьезно? Давно?
- Да нет, этой весной. Я так разозлилась, что даже за паспортом сбегала.
Вдоль дороги, по пояс в тумане, стояли удобными ориентирами взметнувшиеся в последние годы особняки.
"...знаешь, напротив того, четырехэтажного, с готическими башенками".
По мере приближения петляющей дороги к дому нарастало романтичное оживление, вдохновляемое Ильей. Роме оставалось только бросать поддерживающие реплики, но, несмотря на это, он отчего-то не ощущал себя в роли второго плана, может быть, от искусства Ильи, а может, и от общего усталого добродушия.
- Рома, - вдруг, обратился он к Страдзинскому, кивая головой на свою подружку, - интересная фактура, правда?
Рома, с видом знатока "фактуры", опустил набок голову, сдержанно изображая интерес и удивляясь Илье, перешедшему к таким дешевым приемам.
- Да, в самом деле... - начал он и осекся.
"Черт, как же я не заметил", - на него смотрел лик богородицы - равнодушная доброта с повернутыми внутрь глазами. Страдзинский всегда полагал такие лица выдумкой богомазов, традицией, чем угодно, но только не человеческими лицами.
Такое вторжения выдуманного в реальное заставила его задуматься: может быть, вся евангельская история, подразумеваемая как нравственно-филосовски-эстетическая метафора, происходила в самом деле? Если бывают такие лица, то почему бы не случиться и остальному?
Но тут, решив, что хватил, пожалуй, слишком далеко, ушел по касательной:
"А если и не было? что с того?
Главное - могло быть. В самом деле, кто более реален: Раскольников, которого я понимаю больше, чем Илью, или случайный сосед в трамвае?"
От несуществующего соседа его отвлек крепко стоящий на земле Илья.
- Барышни, а что если нам продолжить веселье? Можно зайти ко мне, посидеть... Вы спать не хотите?
Его барышня, Маша или как там ее, скомкав свое библейское лицо, неуверенно, но утвердительно мялась, бросая красноречивые взгляды на Любу.
- Ребята, может, лучше завтра? - вопросительно приподняла подбородок Люба.
- Да уж давно завтра, - Страдзинский указал улыбкой на свою глубокую порядочность и полную безопасность.
- Девчонки будут волноваться... ну и вообще...
Несмотря на неуверенность позиции, дальнейшие уговоры не дали нечего, и спустя пять минут, когда настойчивость грозила обернуться непристойностью назойливости, молодые люди, окунувшись в плохо скрытое разочарование, двинулись провожать их домой.
Прощание было долгим. Илья отводил Машу в сторону, говорил ей слова и целовал, но явно безуспешно. Рома уже понял, что ничем это сегодня не кончится, и хотел только одного - спать. Он стоял, обнявшись с Любой, беседуя полушепотом, когда она вдруг неуверенно спросила:
- А я тебе нравлюсь?
Он ответил так, как только и можно ответить на такой вопрос, ощущая разрушение с когдатошней подружкой аналогии.
IV
Отойдя за несколько шагов от калитки, Илья обстоятельно закурил и, шутливо сверкнув злобными глазами, начал:
- Страдзинский! Ты - мудак! Ты сорвал мне...
- Ребята! - прервал его возглас.
Илья, собиравшийся сказать нечто вполне конфиденциальное, от неожиданности присел.
- Вы спать не хотите?
- Не-ет. - Уверенно протянули они хором, предвкушающе оскалясь.
- Погулять не хотите?
- Да-а.
Они гуляли. В небольших русских городках пошловатая идиома "гулять с кем-то" наполняется конкретным и грозным звучанием.
Страдзинский, окончательно протрезвев, дозрел до верного прогноза и злился теперь бесперспективности, зато пьяненький Илья, питавший явственные и наивные грезы, повышал ему настроение.
Ветер, пронзающий и утренний балтийский ветер, продувавший насквозь ведущую к морю улицу, не впустил их на пляж. В сером свете лениво наползавшего дня волны набегали мутным киселем на коричневый песок.
- Боги, боги, и при луне мне нет покоя! - театрально провозгласил Светкин голос.
Вышагивая сценической походкой и горделиво подняв голову, она близилась к ним, держа под руку зрителя своей, даже превосходящей обычную, артистичности.
- Ужасно тесная штука этот мир.
Света внимательно посмотрела на говорившего, королевским движением приопустив вбок подбородок и вздернув брови; Страдзинский начал кусать губы, сдерживая веселье.
- Познакомьтесь, это Калью, - сказала она тоном светской леди, вынужденно представляющей четвертого мужа опустившимся друзьям детства.
Страдзинский, глубоко вдохнув, протянул руку. Калью, высоченный красавец-шатен лет двадцати опустил глаза и секунду непонимающе рассматривал руку с видом наследника престола, получившего предложение переехать из Букингемского дворца в однокомнатную "хрущовку". После чего, заметно снизойдя, сунул ему вялую ладошку. Рома слегка разозлился, но развеселился все же больше.
- Вы обратили внимание, какие интересные краски сейчас на море? Так жаль, право, что у меня нет с собой ничего для работы. Не правда ли, обидно упускать подобную красоту? - спросила Света, аристократическим движением коснувшись кончиками пальцев тыльной стороны кисти Страдзинского.
- А мне вот нисколько не жаль, - заговорил Илья патетическим голосом. - Когда я вижу подобную красоту, мне хочется только одного! - лишь знакомая и совсем не присущая ему серьезность выдавала его.
Он продолжил с надрывом:
- Только одного, спросить: почему, почему люди не летают как птицы!?
- Ну, это из "Чайки", - пренебрежительно повела плечами, злобно сверкнув взглядом, Света.
- У нас в Ревеле, - заговорил Калью с анекдотным акцентом, - Чехова теперь не ставят.
"Ну, столичная штучка, держись", - подумал Страдзинский, увидев огоньки, забегавшие в глазах Ильи. Тот явно забыл обо всем: о Свете, Роме и даже Маше.
- Боже мой! Не может быть! - все лицо Ильи светилось искренним интересом. - А что же теперь у вас ставят!?
Калью пыжился под градом вопросов. Назвав пару перевранных фамилий, он скис, но услужливый Илья пришел ему на помощь, сыпя именами только что придуманных авторов и названий пьес, он восхвалял каких-то лифляндских режиссеров, причем один из них (это Роман знал точно) был полным тезкой водителя автобуса Юрьевск-Ревель.
Страдзинский попробовал подыграть, но без особого успеха - соперничать было немыслимо, чего стоил один только "великий английский драматург Уильям Макобер", автор пьесы "Р[#232]мбо уходит в небо". Правда, иногда Илья впадал в грубость: все же пьеса Маты Хари "Простак, или как он был баобабом" была перебором.
Но эти доверчивые чухонские глаза, этот важный вид, с каким слушал его Калью, кивая головой и вставляя мудрые замечания, могли спровоцировать и святого.
Чувствовалось, что театроведческие познания у него не залежатся, и множество людей получит наслаждение, выслушав его глубокие соображения о судьбе сегодняшнего театра.
- Удивительная штука кровь, - продолжал Илья, теряя уже всякое чувство реальности, - ну, ты, Калью, знаешь, конечно, что Мата Хари происходит по прямой линии от Чингисхана?
Страдзинский развернулся и, двигаясь как на шарнирах, понес каменное лицо к соснам, стоявшим в ряд между последним забором и пляжем.
- Да, конечно.
- Так вот, оказывается, она по материнской линии потомок Аттилы. Представляешь?
Страдзинский ускорил шаг. Обхватив сосну, он затрясся бесшумным по возможности хохотом. Минуты через три, найдя в себе силы вернуться, Страдзинский увидел Любу - отвернув лицо от Калью, она беззвучно смеялась. Маша улыбалась загадочно и равнодушно.
Утомленный искусством Калью и злая Света искали ухода от темы, и Калью его нашел, причем на редкость удачный. Безо всякой связи с предыдущим он объявил:
- Очень не хочется уезжать обратно в колледж.
- Калью учится в Англии, - ненавидящим голосом сказала Света.
- Охуительно! - давясь от экстаза, восхитился Илья, - то есть вот так просто возьмешь и поедешь!? Нет, серьезно!? А как он называется?
На английском, в придачу к неистребимому акценту, Калью мял слова и гнусавил. Разобрать, что он говорит, Роме не удалось, да это было и не нужно.
- Серьезно!? Так это же знаменитый колледж!
Калью робко удивился осведомленности Ильи в вопросах британского просвещения.
- Ну, конечно, слышал! Это же один из трех лучших колледжей: Итон, Оксфорд и этот... - Илья явно не знал, как называется третий лучший колледж, - ну, этот... ну, твой, в общем. Конечно, слышал!
Разъяренная Света чуть ли не силой уволокла упирающегося Калью, собиравшегося к всеобщему удовольствию, разъяснить, что Оксфорд - не колледж, а университет.
Заметно потеплело, и на улицах показалась уже кое-какая жизнь, особенно вялая ранним воскресным утром. Под обсуждение доверчивого студента Страдзинский шествовал, не то чтобы раздираемый (долой штампы), а наполняемый миролюбивой кучей противоречивых ощущений.
Прежде всего, ужасно хотелось спать, во-вторых, зверски болели ноги, а в-третьих, Страдзинский ощущал себя необыкновенно глупо. Удручающе подростковые гулянья под луной с отнюдь не блистательными пейзанками никак не составлялись в целое с рисовавшимся ему образом многообещающего художника Романа Страдзинского.
Однако в то же время он ощущал, что можно быть собой и не нужно играть ранимого человека искусства - роль, удававшаяся ему чаще всего, или молчаливого самца-меланхолика, или веселого и циничного мерзавца - самая выигрышная, но и реже всего дававшаяся.
В то время как Рома, будучи собой, развлекал Любу негромкой беседой, Илья окружал Машу настоящим эверестом слов. В отличие от Страдзинского, он ограничивался всегда одним амплуа, отшлифованным зато до почти безотказного блеска.
Но сегодня его героические усилия натыкались вс¬¬ на ту же безразлично витающую улыбку и односложные ответы. Правда, Страдзинский начинал подозревать, что это и есть максимальное проявление ее чувств.
В подтверждение тому, Люба, угадывая в мельчайших нюансах настроение подруги, думала, что та, похоже, завтра в Юрьевск не поедет. Самой же Любе нравился спокойный, симпатичный парень с идущей ему сережкой, она не чувствовала своего обычного с мужчиной, тем паче малознакомым, смущения.
Гуляя, они набрели на открытый киоск. Живительная пивная струя оживила впадающие в похмелье сонные Ромины мозги, и он обнаружил, что Илья, уже минут десять рассказывающий занимательную байку, рассказывающий увлекательно, с хорошо поставленными артистическими паузами, несет полную ахинею.
Кроме того, что Илья никак не мог выбрать в каком лице: первом или третьем ему рассказывать, в байке решительно невозможно было уловить никакого смысла, там присутствовали неисчислимые персонажи, все мыслимые виды наркотиков, какой-то московский клуб, названия дюжины российских и европейских городов, а вот смысла не было.
Было очевидно, что веселье пора заканчивать, и оно закончилось.
V
Страдзинский разлепил левый глаз и, приподняв бровь, прополз им по комнате, затем, осмелев, распахнул и второй - похмелье не подступило - день начинался удачно.
Натянув джинсы и рубашку, Страдзинский по привычке похлопал по нагрудному карману, ища сигареты, но, вспомнив, что бросил еще два месяца назад, двинулся вниз, шлепая босыми пятками по ступенькам.
Дом, старый добрый трухлявый дом, с заедающими рамами, запущенным садом, скрипучими лестницами, облупленной плитой, верандой, переплетенной желтыми и белыми стеклами когда-то в шахматном, а теперь безо всякого порядка, таз с потеками под умывальней, сломанный, но не выброшенный и не починенный холодильник, лет пятнадцать обживающий угол табуретной тумбочкой, метина на прожилчатом дереве стола, оставленная маминой сигаретой, скатившейся с пепельницы, абажур с выщербленным им же самим треугольником - следствие практики пластиковым и зачем-то ярко-красным мечом...
Придя в упадок после смерти деда, дом стал выказывать еще больше характера: запахи, знакомые с детства, стали сильней, лестница скрипела громче и музыкальней, а развалившаяся стремянка валялась под кривенькой яблонькой, дыша многолетними историями.
Страдзинский воровато, но с раздражением скосился на веранду, где тюбики, коробочки, перья, кисточки и многосвечная лампа в образцовом порядке уже неделю ожидали старательного работягу.
В общей сложности Рома провел за работой едва ли час. Собственно, в Юрьевском так бывало всегда. Каждый год приезжал сюда Страдзинский, исполненный боевого задора, уверенный, что в этот-то раз он... и каждый раз уезжал домой с пустым этюдником.
В сущности, право на безделье Страдзинский заслужил двухмесячным каторжным трудом над одной милой сказкой для совсем маленьких, из тех, где на страницу приходится красочный рисунок и два-три крупношрифтовых (не стоит утомлять родителей) абзаца. Заказ на нее счастливо достался ему в венском издательстве, и теперь измученный дотошными австрияками, но довольный Рома собирался в Юрьевском лениво просмотреть все еще раз, может быть, что-нибудь набросать, тем более, что настроение одного-двух рисунков казалось ему несколько выбивавшимся из общего, но как-то...
Под взглядом дедушки, осуждающе глядевшего с выцветшей огоньковской иллюстрации, зачем-то утвержденной на стене лет двадцать назад, нерадивый внук поежился и неожиданно подумал, что, если снять теперь фотографию, на поблекших обоях обозначится яркий прямоугольник.
Страдзинский тряхнул головой, распахивая холодильник, и, почесав в затылке, решил, что готовить сегодня лень (так он решал два раза из трех). Здешние ресторанные цены могли придавить кулинара в ком угодно.
Здоровенный дом, выстроенный Стасиным папашей, стоял через дорогу белокаменной махиной. Рому передергивало каждый раз, когда он видел это вычурное чудовище.
Кривые лесенки, винтом взлетающие к крыше, многоуровневые залы, узенькие наглухо зашторенные окна, дорогая мебель того сорта, что уместен исключительно в офисе...
За распахнувшейся дверью обнаружился карамельной расцветки халат. Слепя бордовыми цветами на лазоревом фоне, он бессильно пытался прятать под складками обильное тело.
- Ромочка, заходи, - сказала Галина Петровна, приоткрывая щелку между собой и косяком, - ты еще не обедал?
Ромочка, сглотнув слюну, отказался - он обедал у них только вчера. Наскоро поздоровавшись со Стасом, Страдзинский попросился в душ - неоспоримое преимущество обогащения этой семьи.
После душа, чая и жалоб на Стасино разгильдяйство Страдзинский, соблазнив наследника дармовым пивом и роскошью интеллектуального общения, отправился с ним в "Поплавок" - единственный здешний бар, где еда не извлекалась из микровэя с обязательным приложением желудочных расстройств.
В серой безнадежности неба появились голубые проруби. Обсудив прогнозы, приметы и вообще особенности здешнего климата, они решили, что пляж станет доступен на днях.
В уютном окружении тяжелой мебели и вычурных ламп, Страдзинский, с аппетитом хлебая солянку, старался не допустить сползания разговора в область искусств. Стас отчего-то чрезвычайно любил излагать ему свои каннибальские суждения о живописи.
- Кстати, Стас, а кто вчера Анечку провожал?
- Я, - Стасик, отведя глаза, приступил к заинтересованному изучению стены, кажется, даже покраснев.
В паузах, оставляемых скверной отечественной эстрадой, было слышно, как шуршит песком набегающая волна.
От неловкой паузы их спас подсевший бомондный красавец. Рома, не зная, что сказать, опустил взгляд на цветастый спортивный костюм Павлика.
- Симпатичный костюм, - ткнул он пальцем.
- Да... ста¬рье. Я иногда его надеваю для тенниса.
- Так ты с тенниса!? Кто там из наших?
- Боря подошел.
- И как сыграли? - злорадно поинтересовался Стас.
- Никак, он пришел, а я что-то проголодался... - не отрываясь от меню, буркнул Павлик.
"Ну да, такой он дурак с Борькой играть", - улыбнулся Страдзинский, заметив явное разочарование Стаса.
- Это съедобно? - брезгливо ткнул Павел в поджарку. Отсутствие в меню устриц явно его уязвило.
- Вполне, - выплюнул Стас, поднимаясь, - подходите в бильярдную.
Молча уплетая мясо по-милански, Рома посматривал на Павлика, с высокомерной презрительностью ковыряющего поджарку. Каждый кусочек он, кривясь лицом, тщательно и всесторонне осматривал, клал в рот и медленно пережевывал, подозрительно вслушиваясь в ощущения.
"А ведь он несчастный, в сущности, человек, - подумал Страдзинский, - Вечно кислая рожа, вечно он фыркает, презрительно щурится и недовольно кривится. Я ведь ни разу не видел его не то что счастливым, но даже довольным!.. Как он живет?.. Всегда изображать, что все вокруг тускло, мелко, пошло, совсем не так, как в его другой, несуществующей, жизни, да еще и жить с этой..."
- Hi! - подошел к столу потный, с огромными мускулами, вываливающимися из майки, Боря. Шумно опустив свои без малого девяносто в кресло, он зычно гаркнул сока, и только тут обнаружился источник хихиканья.
- Борька! - упала рядом с Павликом Ляля, попутно проводя по его руке, отчего тот недовольно отодвинулся, - Борька! Я с тобой больше не играю! 6:0 6:1! Мог бы и поддался девушке!
Боря потянулся, хрустнув чем-то в глубине мышечных наростов, и буркнул: "я и поддался".
Ляля захрюкала и тут же начала глупейшую историю, сводившуюся к утверждению ее знакомства с очень известными людьми, именуемыми фамильярно и ведущими себя почти заискивающе:
- ...и тут забегает к нам Сашка, а Пашка...
Неглупый Павел, злившийся до того молча, обнаружив повод, вскипел:
- Я тысячу раз просил не называть меня Пашкой! Пашки на рынке!
Разразилась безобразнейшая семейная сцена, невыносимая, как и всегда, для посторонних.
- Ну ладно, ребятки, вы тут ссорьтесь, а мы пойдем, в билик сгоняем, - не стерпел Рома, - Аллочка, сколько там с нас?
Выйдя из кафе, Боря улыбнулся:
- Как говаривал один мой знакомый: "Я был в Каннах и писал с Антониони в соседние писсуары, а потом мы вышли из сортира, и он остался Антониони, а я остался собой", - потом задумался и добавил: ну, это, конечно, если б она говорила хотя бы на четверть правду.
- Как раз на четверть, думаю, так и было.
- А-а... какая разница: было, не было... все равно вранье.
- Никогда не мог понять: зачем это? С Пушкиным она на короткой ноге[#188] Не весу же она в наших глазах набирает?..
- Логичное следствие болезненного самолюбия и убогого интеллекта. По сути, Рачкова счастливый человек - помещает себя в мечту и в ней живет. А какая реальность сравнится с мечтой?
- Вот кого мне жалко, так это Павлика.
- Вот уж кого мне совершенно не жалко, так это его! Если уж он во столько себя оценил, то может...
- Да я не об этом[#188] ему же от своих комплексов первому и достается. Ты его хоть раз видел в хорошем настроении?
- Слушай, я не Фрейд, чтоб в его комплексах копаться. Если он самоутверждается, строя из себя Байрона, то это его проблемы, и гори он синим пламенем.



Страницы: 1 2 3 [ 4 ] 5 6 7 8 9
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?

 

ВЫБОР ЧИТАТЕЛЯ

главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

СЛУЧАЙНАЯ КНИГА
Copyright © 2004 - 2020г.
Библиотека "ВсеКниги". При использовании материалов - ссылка обязательна.