read_book
Более 7000 книг и свыше 500 авторов. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

Литература
РАЗДЕЛЫ БИБЛИОТЕКИ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ КНИГ

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ АВТОРОВ

ПАРТНЕРЫ



ПОИСК
Поиск по фамилии автора:

ЭТО ИНТЕРЕСНО

Ðåéòèíã@Mail.ru liveinternet.ru: ïîêàçàíî ÷èñëî ïðîñìîòðîâ è ïîñåòèòåëåé çà 24 ÷àñà ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ
По всем вопросам писать на allbooks2004(собака)gmail.com



- Из Нового Града, - сказал прибылой и перестал скалиться. - Думал хоть у тебя правды сыскать.
Из Нового Града!.. Двадцать лет прожила я в знакомом лесу, путешествие в Нета-дун казалось походом за край света, да я сказывала. Старград варяжский был мне вовсе где-то за звёздами, слишком далеко, чтобы уразуметь. Новый Град и стольная Ладога помещались чуть ближе, но тоже у кромки, под самым пологом тьмы. Возле белого камня, скрепившего древние заговоры... Мы переглянулись с Яруном. Мы были двумя синицами, выпугнутыми из куста. Варяги, залётные соколы, знали, как выглядит земля из-под облаков. Их смутить было труднее.
- Как величать-то? - спросил вождь. Он смотрел на Нежату: привёл, отвечай, - но Нежата как раз увидел меня и, если судить по лицу, почти испугался, и мне прыгнуло в душу что-то холодное, а новогородец немного повременил и откликнулся с вызовом:
- Блудом люди рекут.
Блуд - Ходящий Опричь! Хорошее назвище. Другое уже навряд ли пристанет.
- А князя что бросил, Блуд? - продолжал допрос воевода. Это он говорил о храбром Вадиме, который вышел из Ладоги и выстроил Новый Град, поссорясь с варягами, и о том слыхали даже мы в нашей чащобе.
Дерзкий Блуд показал разом сорок зубов:
- Вадиму в горохе только стоять. И людям его с ним.
Хаген, уже привыкший держать меня за плечо, покачал седой головой:
- Беда, коли язык проворней ума. Он опять видел недоступное зрячим. Расспросить тотчас я не успела. А после - забыла.
- Князя лаешь, болячка тебе! - проворчал хромоногий Плотица. Юные воины перед ним трепетали, но тут коса напала на кремень. Блуд выхватил оружие с такой быстротой, что лезвие очертило в воздухе золотой полукруг.
- Ты меня не учи. Я тебя под стрелами не видал. Бесстрашия, наглости и насмешки в нём было поровну. Причём на десятерых. Плотица потемнел, косолапо шагнул навстречу. Зоркий Блуд опустил меч.
- Две с одной не дерутся, слава не та.
- Достанет одной пнуть тебя за ворота, - пообещал воин. - Думай, щеня, где славы искать!
Вождь его удержал. Вожди не бывают гневливыми, скорыми на расправу. Гнев вождей превращается в чёрные тучи, разящие невидимым громом. Раньше это могло случиться с гневом каждого человека, и люди были ласковее друг к другу. Ныне благая вера ослабла, но не про вождей. Кмети не помнили, чтобы Мстивой Ломаный кричал или бранился. Он и теперь продолжал по-прежнему ровно:
- Чем же светлый князь перед тобой оплошал? Блуд ответил немедленно:
- А хоть тем, что датчан прежде нас потчевать стал. Почему-то эти слова прозвучали как заклинание. Кмети сдержанно загудели, вождь сжал зубы, как в судороге, потом бросил, более не раздумывая:
- Отроком будешь.
- У Вадима я повыше сидел, - сказал Блуд уже ему в спину. Воевода как не услышал. Нравится - оставайся, не нравится - уходи, а спорить без толку. Какое-то время Блуд стоял неподвижно. Потом с видимым усилием обуздал бесновавшуюся гордость, убрал меч и стал снимать лыжи. Припал на колено и начал казаться крепко избитым, и тут я заметила, что отчаянный малый на самом-то деле был бледен и тощ, тёмные усы выделялись, словно приклеенные, нарядный полушубок глядел чужим, слишком просторным, и даже лыжный бег по морозу не раскрасил молодца, только зажёг на скулах багровые пятна. Мы с Яруном дошли сюда крепкими и краснощёкими. А у него глаза глядели будто из темноты, и тлела в глазах волчья готовность лязгать зубами и огрызаться, пока не вшибут в глотку копья...

Возле двери вождь взял Нежату за плечо, и мой слух, отточенный на охоте, донёс сказанное в треть голоса, но с клокочущей яростью:
- Ты, беспутный, девку привабил? Румяный Нежата дернулся из его кованых пальцев:
- Да ну её!.. Чего ещё наплела?
Вот оно - белым личиком об морской лёд. Я совсем не ждала радостной встречи, не думала снова сумерничать с ним на крыльце, позовёт - не пошла бы... Так, но я задохнулась от обиды и предательства, хотя какое предательство, если ни в чём друг другу не обещались?..
А потом схлынула первая горечь, и я поразмыслила и решила: всё к лучшему. Знать, хранило меня, глупую, дедушкино громовое колесо. Не был Нежата Тем, кого я всегда жду. А иным не для чего меня обнимать. Смейтесь, если смешно. Сестрица Белёна уж точно животик бы надорвала. Она там небось замуж вылетела - дверь скрипнуть вслед не успела. Белене жилось на свете повеселей моего. А впрочем, не знаю.
Но воевода!.. Решил, что Нежата сманил меня в Нета-дун, и съесть готов был Нежату! Насмешек боялся? Хорош вождь с дружиной, в которой девки хоробрствуют?.. Я так и этак вертела подслушанный разговор, и за ворот сыпались муравьи. Сколь веселей было бы, стой во главе дружины хоть Славомир. У Славомира солнце было в глазах. Светел весь, как речная струя над чистым песком. Брат вождю, а сколь непохож. На того солнышко совсем не светило. Омуты были в нём, тёмные омуты. И студенцы, плещущие со дна.
Едва ли не в тот самый вечер я поднялась в горницу спать и в дверях занесла ногу повыше - перешагнуть девку. И не увидела знакомой овчины.
- А чернавушка где? - зевая и почесывая шею, спросила я хозяйку. Велета подняла глаза со странным смущением:
- Её... Бренн сказал, я теперь... теперь мы... Беспомощно смолкла и процвела такой отчаянной краской, как будто не я - грозный брат вошёл и застиг её за поцелуями с каким-нибудь кметем. Эта краска лучше речей втолковала мне приговор воеводы. На что ей чернавка, отроковицу заставит сказки сказывать на ночь... яблочки сушёные подносить...
- Мне как - у порога ложиться? - спросила я сипло. - Или ино где?..

А тут ещё попался на глаза плотно крытый горшочек, казавший краешек из-под лавки, - чернавкина первая утренная забота. Велета перехватила мой взгляд. Всплеснула руками, вскочила... бросилась ко мне, отшатнулась... залилась слезами и накрепко обхватила за шею, так что мне стало смешно сквозь обиду и, нечего делать, её же пришлось утешать. Улеглись мы, конечно, бок о бок. И во сне я в который раз гладила пышное одеяло, помстившееся родным загривком Молчана. И кто-то другой тотчас будил меня, и я убирала руку с плеча крепко спавшей Велеты и лежала с открытыми глазами, глядя во тьму.
Так поселились мы с побратимом в воинском доме, у варяга Мстивоя Ломаного в дружине. Жить начали, а вот добра нажить повезёт ли? Там поглядим.
Я уже говорила: для новой жизни надо снова родиться, а перед тем умереть. Родится мужняя женщина - девушка умирает. Родится кметь - отроком меньше. Воины помоложе, только что опоясанные и хорошо помнившие собственный страх, всласть нас пугали. Ничего прямо не сказывали, намекали намёками, и у меня волосы шевелились: неужто вроют в землю по пояс и трижды тремя копьями уязвят, это сколько живы останутся? А потом заведут в лес, велят бежать что есть мочи да первому, кто попадётся, кровь отворить - хоть своей сестрице брюхатой?.. Где сыскать удальство такое, безжалостность?.. А как третий страх хуже первых двух, самому Перуну в очи глядеть в святой храмине, за дверью с личинами...
Да. Однако всё это нас ждало не завтра, и сказывать наперёд ни к чему, сказ не белка туда-сюда по древу скакать. И хватало нам, если честно, во всякий день и забот, и хлопот, и синяков со ссадинами. Скоро я поняла, отчего улыбался мой Хаген, говоря, мол, пищами не утолстеешь. В прежней нашей жизни хватало трудов, суди сам, кто вскакивал ни свет ни заря и спешил на репище, на покос, к недоенным коровам в хлеву. А охота на лося, на яростного кабана! А сеть, что ведут из проруби в прорубь обледенелым норилом!.. Только прежние тяготы против новых были уже и легки, и привычны, и одолимы чуть ли не с песнями. Так рука, давно вроде упрятанная в мозоли, встречает вдруг дело, от коего снова вспухают нежные волдыри... Яруну приходилось хуже, чем мне. Меня всё-таки боронила моя девичья особость, и радоваться ей или клясть, решить я не могла.
Дома особость эта нередко мне досаждала. Весело ли тянуть равную ношу, притом хорошо зная - у глуздыря-сорванца испросят совета скорей, чем у меня. Мужу будущему с детства почёт, мне же, девке, ума словно бы не положено, за меня и подумают, и рассудят, и судьбу решат, не спросив... и кто же станет решать - боявшиеся схватиться со мной! Загадок моих не умевшие раскусить!..
Я надеялась: здесь судили не по одёжкам, не по тому, корел или весин, усатый или безусый и даже - росла честная борода по щекам или долгая коса на затылке. Я пришла в Нета-дун, возмечтав обмануть свою Долю, откинуть путы измучившие... И кой-чего вроде даже добилась. Отроки, поначалу шалившие, пытавшиеся играть, скоро поняли, что драться надо на равных. И даже старшие кмети лишь ухмылялись, помалкивая, когда я с разбегу метала себя в холодную воду или катилась по снегу, сцепившись с кем-нибудь из ребят... Я была с ними, была как они, а что вождь никогда меня не похвалит... не гонит, и ладно, спасибо хоть и на том.
Но вот что дивно. При всём том я здесь чувствовала себя девкой много больше, чем дома. И совсем иначе, чем дома. Я не знаю, в ком дело, во мне самой или в мужах подле меня. Не могу объяснить, не могу лучше сказать.
Когда учили бороться, Ярун ходил синий от синяков. Славомир волен был ринуть об стену, прижать локтем хребет: постигай, непонятливый, воинскую премудрость, пока учат добром, в бою за науку иную цену возьмут... Мой Хаген тоже был не из слабеньких. Выбирал потолще сугроб и кидал меня то за ногу, то через голову. И всё втолковывал: хороша сила, когда при ней ум, хороша поворотливость, да со сноровкою. Я долго глотала слезы и снег, потом однажды сама метнула наставника и страшно перепугалась, бросилась поднимать. Хаген встал очень довольный:
- Так, дитятко, и не бойся, не развалюсь.
Он же выучил змеей ползти вон из рук и больно бить пяткой в колено, буде кто без спросу обнимет. Ярун приходил вечером, морщился, тёр поясницу, хотел поплакаться и чаще всего стыдился, просил Хагена что-нибудь объяснить. Старик не отказывал. У него выходило понятней, чем даже у Славомира.
Как-то он возложил побратима на лавку кверху лицом:
- Подбирай ноги, - и тотчас вытянул поперёк голеней хворостиной. Ярун ахнул от боли и неожиданности, и я поняла, почему Хаген начал не с меня.
- В бою будет больней, - сказал он Яруну. - И вряд ли предупредят.
Хворостина снова взвилась - и хлестнула твёрдое дерево: мой охотник перекувырнулся на лавке, а ноги сберёг. Старик согнал его на пол, отдал мне хворостину и велел ткнуть Яруна, как тычут копьём сбитого. Лишь остерёг:
- Глаза не попорть.
Ярун смотрел с пола беспомощно и сердито. Я осторожно подняла палку, метя в плечо... Ярун, натерпевшийся вполне достаточно мук, рванулся прочь и взвыл в голос, ударясь локтем о лавку. Старая сука, дремавшая в уголке, проснулась и подошла, виляя хвостом.
- Таков должен быть воин, - сказал мой наставник и безошибочно нагнулся к собаке. - Видишь вот, даже Арва согласна. Я слеп, а всегда знаю, что позади.
- Дед Хаген! - кривясь и терзая ушибленный локоть, заговорил вдруг Ярун. - Где ты жил, когда был молодым? Какого ты племени?
Позже он рассказал мне, что именно дёрнуло его за язык. Накануне он видел, как мылись в бане старшие кмети и вождь, как летели распаренные из двери в холодную прорубь: он подновлял прорубь пешнёй и засмотрелся на воинов, и тогда-то у многих, в том числе у Славомира с братом, обнаружились на жестоких телах замечательные узоры, вкрапленные, как понял Ярун, острой иглой. Иглу ту макали поочерёдно в разные краски, и по живой коже ползли волшебные змеи, летели хищные птицы. И каждый нёс соколиное знамя - кто на плече, кто на груди... Диво дивное - умереть, а разузнать. И кого, если не Хагена, про то расспросить?
Но тогда я об этом не ведала и взволновалась: а ну обидится старец! Не все рады прожитому, не всех тешит память, разворошённая праздным чужим любопытством...
Хаген вздохнул, улыбнулся, провёл рукой по усам. У меня отлегло от души - не рассердился.
- Я жил далеко... - Он не спеша опустился на лавку. Он не щупал рукой, он действительно знал, где что вокруг. - Я сакс. Так прозвали нас те, кому выпало убедиться в нашей отваге, это из-за боевых ножей, которыми владел мой народ. Некогда мы взяли себе лесной край между вендами и франками, южнее датчан...
Мы с побратимом переглянулись. Что ни день, касались края нашего слуха такие вот баснословные, чужедальние имена. Ярун сел перед Хагеном на полу, притянул к себе Арву, вдел пальцы в длинную шерсть. Ласковая псица лизнула его в щёку.
- Я слышал от стариков, - продолжал Хаген, - мы с франками от века то враждовали, то жили спокойно и не бранили детей, вздумавших породниться. Так велось, пока франки не взяли себе нового Бога.
Мы были одни в дружинной избе. Я совсем не хотела, чтобы вошли шумные кмети, стали мешать, но внезапно дверь отворилась - мерцавший очаг осветил Блуда. Вот принесло! Разве этот удержит колкое слово, разве посмотрит, кто перед ним, ровня-отрок или муж седоволосый... Я не глядя почувствовала досаду Яруна, и только Арва приветливо застучала хвостом. А Хаген продолжал, не обращая на Блуда внимания:
- Говорят, этот Бог некогда ходил по земле. Его называли Христос, что значит Вождь, и он умер за своих людей, как подобает вождю. Я слышал, ему вбивали гвозди в ладони, а он сказал только - не попадите по пальцам. Раньше бывало, такие снова рождались. Франки ждут, что Христос будет жить во второй раз.
Дерзкий Блуд подал голос:
- Мне рассказывали, у Христа была неплохая дружина, но дело не обошлось без предательства. Хаген кивнул:
- Не обошлось. Иные помнят о клятвах, только пока длится удача. Ему бы одного-двоих, как Якко и Бренн, это люди. Так вот, у франков многие верят, что Вождь возвратится и отомстит...
- Знаменитая будет схватка, - сказал Блуд мечтательно. Наверное, он не врал, когда называл себя воином. Он и тут держался смелей, чем мы двое, вместе взятые. Он расстегнул меховой плащ, бросил на лавку и сел, кажется, позабыв, для чего шёл в дружинную избу.
- Люди думают, - продолжал Хаген, - всё дело в том, что Христос погиб совсем молодым. Он не успел обнять женщину и не оставил детей. Целомудрие достойно мужчины, но всегда скверно, когда прекращается род и не найти законных наследников.
Старик помолчал, нахмурившись невесть почему: или чей-то род грозил оборваться? Потом заговорил вновь:
- Христиане не терпят подле себя верующих иначе. Я не знаю, что скажет им Вождь, когда возвратится, но сегодня с ними не уживёшься.
Почему? - спросил Блуд. - Коли я что-нибудь понял, этот Христос Правду чтил! Хаген пожал плечами:
- Если хорош предводитель, совсем не обязательно, что хороши и все его люди... Франки подняли на нас великую рать. Меня ослепили в плену, и я целый год крутил жернова, но мои друзья меня не забыли, решив убежать. Я был молод тогда и думал жениться...
- Блуд!.. - влетел со двора нетерпеливый крик Славомира. Вздрогнув, Блуд подхватил плащ, сдёрнул со стенки меч в ножнах и выбежал вон.
- Моя невеста была совсем девочкой, - сказал Хаген задумчиво. - Она не подошла ко мне, когда я её разыскал.
- Она тебя не любила, - слетело у меня с языка. Я испуганно закрыла рот ладонью, но Хаген только нагнулся и провёл рукой по моим волосам.
- Не суди её... Никто не знает заранее, какую ношу поднимет. Да и не худо я прожил, если подумать. Мальчишками мы ходили на вендов, и так вышло, что один вендский воин узнал меня, встретив на морском берегу. Он позвал меня жить к себе в дом. Это был славный Стойгнев, отец нашего Бренна.
Мы молчали, не смея дышать. Хаген прислушался к чему-то и засмеялся:
- Хватит бездельничать! Берите-ка по копью и быстро во двор, а то Бренн решит, что я вправду состарился и годен только для болтовни!
Повесть Хагена смутила меня необыкновенно... Остаток дня я ходила как в полусне.
- Наш Мстивой действительно из хорошего рода, - вечером, за едой, шепнул мне Ярун. - Каков же его отец был со своими, если и врага не бросил в беде!
Помню, я недоуменно вскинула на побратима глаза и тотчас устыдилась, поняв, сколь по-разному впитали мы одни и те же слова. Ох, не годился мой бедный женский рассудок думать гордые думы! Вот хоть Ярун: из него будет толк, не случайно он так приглянулся вождю ещё летом, совсем неумехой. Он и теперь целый день размышлял о чём следовало. О славном Стойгневе, приютившем врага, и о могучем Вожде, которого звали Христос. А я, недалёкая?.. О девчонке, бросившей жениха. Я корила себя, но всё без толку. Наверное, у старого сакса лежали одинаковые шрамы на сердце и на лице. Теперь их можно было тихонько погладить. Он не лгал, он, конечно, давно простил девку, шарахнувшуюся от его слепого лица. Но что бы он ни говорил, я знала истину: она его не любила. Замуж хотела. За мужа. Как все. Не был Хаген для неё тем единственным, кого ради не жалко пойти босой ногой по огню, а уж поводырём сделаться - праздник желанный... Оттого и не подбежала к ослепшему, не захотела губить красы за калекой. Что ей, умнице, в подобном супруге? Ни бус на белую шею, ни паволоки на грудь. И себя не покажешь подле такого... А что басни не сложат, в том ли беда. Ой, как ясно я видела Хагена, бредущего без дороги в осенней сырой темноте... берегом моря, под крик белых птиц, вьющихся над головой!..
...А поздно вечером, на лавке подле Велеты, ударило в сердце мало не насмерть: Тот, кого я всегда жду! А если скрутили, ранив в бою, и кто-то жестокий, глумясь, исколол гордые глаза кровавым ножом?!. Поднялось в. потёмках лицо, искажённое мукой, любимое... ни разу не виданное... и глубоко внутри молча взвыл ужас. И затопила такая отчаянная, невыносимая нежность: только бы встретился! Век не оставлю, не погляжу на другого, только не пройди мимо неузнанным, не покинь, не устыдись себя оказать!.. Я ли не отыщу заветного слова, я ли не расскажу о цветущих лугах, о зыбучих зимних сугробах - и убежит посрамлённой чёрная тьма, которой хотели навек тебя окружить!..
...а что, если Тот, кого я должна угадать с первого взгляда, давным-давно прожил, не знав обо мне, разминувшись со мною на целых сто лет? Может, его когда-то Хагеном звали? А может, он ещё не родился? Или живёт себе поживает - но у другого края земли? Сколь тропинок порознь бежит, как тут встретиться, как разглядеть - одного-то на весь белый свет...

Старейшина Третьяк прислал в крепость сына - звать на посиделки.
Кажется, я уже говорила, что жившие в Нета-дуне не водили жён и не знали иных семей и родства, кроме дружинного. Своим домом живя, трудновато отдать себя вождю без остатка, по первому зову сорваться в поход или, паче, на новое место. Не уйдёшь от хлевов со скотиной, от житной пашни и огорода. Не бросишь.
Однако женской любовью дружина была отнюдь не обижена. Ближним деревням жилось за её щитом вовсе не плохо, два минувших лета видоками. Конечно, прожорливых молодых мужчин надо было кормить, зато сеяли и пахали без страха, не вздумается ли кому отнять собранный урожай, перерезать скотину, назвать рабами самих. А ещё за хлеб-соль доставалась деревне не худшая доля ратной добычи: серая лесная земля вблизи крепости сохраняла пузатые горшки серебра. Мстивоя Ломаного берегли могучие Боги, на его воинах лежал священный отблеск удачи. Потому каждый род хлопотал прислать сюда девушек, прислать именно с тем, чтобы они, возвратясь через малое время домой, внесли под родной кров часть этой удачи. А повезёт, так и сына родили от прославленного удальца... парни, благоговевшие перед дружиной, этих девчонок сватали наперебой. Да что говорить! Даже у нас нюхом учуяли милость Богов, пребывавшую с мореходами. Я уже сказывала, как набежали ретивые девки и ещё мне пеняли, что с ними не шла, глумились - Зимка-мёрзлая... Их-то в ту самую осень свели со дворов женихи, да не свели - умчали!
Со всех сторон собирались девушки и ребята, с прялками, с вышивкой, с орехами, с пирогами. Прибегали на лыжах через леса, катили на саночках, запряжённых послушными ручными лосями. И столько, что никакая изба, откупленная у хозяина на ночь, не могла вместить половины. Думал, думал Третьяк и о прошлом годе затеял большущую храмину нарочно для бесед-посиделок. Народу на помочи собралось без числа; дюжие молодцы спустя год ещё спорили, кто больше всех испил потом на пиру.
Славное место для дома избрал разумный старейшина и позаботился вселить доброго Домового: не поскупился'на жертву, привёл гнедого коня и зарыл его голову под красным углом, попросил незлобивую душу пойти жить в строение. Так, наверное, и сбылось. На посиделках почти не дрались, толкнут друг друга плечами да и замирятся. Домовой их студил? Или кмети с жилистыми руками, способные хоть кого выкинуть через тын, сознавали свою грозную силу и берегли её, не тратили впусте, споря, у кого на коленях девке сидеть? Или всё оттого, что ходил на беседы сам Мстивой Ломаный, воевода? Садился опричь у стены, не спеша потягивал мёд и ленился даже плясать... Но гридни, матёрые удалью и летами, сивогривые старые волки, держали себя при нём мальчишками при отце. Одно слово, вождь.
Вести о посиделках всегда разносят заранее, чтобы хозяева успели добела выскоблить дом, а гости - перетряхнуть наряды и наготовить съестного. Нет человека, который бы не радел себя показать. Даже воевода впервые смягчился и разрешил нас, юнцов, ото всех дел, велел топить бани, штопать рубахи, чистить гнутые гривны и светлые пояса. Драгоценная справа была, конечно, не наша, наших наставников. Добытая в битвах, полученная в награду за доблестные дела... Безусые отроки любовались и вслух мечтали, как сами наденут такое же славное серебро. Бахвалились друг перед другом, а может, впрямь думали выдержать Посвящение, обрести славу в походах... Я помалкивала. Мне и верилось, да что-то не очень.
Мы с Велетой напекли пряников и ссыпали в чистый лубяной короб. Дразнящий дух пошёл по всей дружинной избе. Размыслив, я унесла коробок от греха подальше наверх. А то станут молодцы проверять, вкусно ли печево, - не отгонишь!
Весёлые праздничные порты ждали нас, разложенные на сундуке. Как сейчас помню, я избрала расшитую рубаху с понёвой - ту самую - и серую суконную свиту. Невелика стужа, дойду. В свите я выглядела милее чем в полушубке, по крайней мере, так говорили. Ещё помню, как примеряла её, давненько не ношенную и оттого слегка непривычную, а кто-то другой во мне знай насмешливо фыркал: про чью честь, глупая, рядишься? Кого надеешься встретить?.. Между тем оказалось что свита, и дома сидевшая не внатяг, стала будто просторней. Знать, труд каждодневный и пуще того вечный страх - выдержу, не сломлюсь?.. - порядочно пообстрогали мне бока, согнали лишнее тело... А ведь я больше ни на кого за столом не косилась, что видел глаз, всё в рот тянула. Да. Таких, как я, жилистых и костью широких, в жёны зовут ради густых щей, полной квашни и здоровеньких деток. Со мной на медведя пойдут. А полюбят - Велету. Подле неё каждый орёл. А вот подле меня...
Волосы у сестрёнки вождя вились пушистой волной, послушно лежали, не расплетались даже без ленты. Не то что мои. Я вязала косищу крепким узлом, не доглядишь, расползётся, рассыпется по волоску... Велета давно стояла одетая, а я плела да плела. Когда я кончила, она потрогала мою косу, потом свою и вздохнула, завидуя:
- Поменяемся?..
...а что, подумала я со внезапным задором, а что! Ведомо ли, кто там мчится в сумерках без лыжни, летит мглистым берегом моря и улыбается на бегу? Ведомо ли, кто войдёт из темноты, щуря зоркое п смешливое око, - и замрёт, увидев меня?..
Чего для живут праздники, если не для чудес. Не ради того, чтобы селилось в душе доверие и надежда: а вдруг?
Словенин всю жизнь живёт подле дерева. Рождённый в бревенчатой клети, набирается силы в уютной липовой люльке, а из святого угла, сквозь печной дым, присматривают за несмышлёным строгие деревянные лики. Потом, подрастая, усаживается на тёсаную лавку, за дощатый стол, берёт звонкую кленовую ложку. Взрослея, гнет можжевеловый лук, колет ровные берёзовые стрелы, опускает в колодезь сработанную из дуба колоду, хранящую зимний лёд до маковки лета... и наконец затворяется в последний дом-домовину и мчится в небо на резвом коне, возникающем из смоляных брёвен костра... а над пеплом скоро встаёт новая жизнь - кудрявая, в полновесных гроздьях рябина. И так века и века, сколько помнят старые люди.
Дом для бесед-посиделок, устроенный Третьяком оказался готов только вчерне. По огромности дома внутри пришлось сделать столбы до самых стропил, иначе свалится крыша. Одни столбы уже покрывала резьба, другие были разрисованы углём и ожидали резца, третьи скучали, показывая гладкие пустые бока. Мне тотчас захотелось присесть подле любого с долотцом и стамесочкой, вырастить переплетённые травы и выпустить, как из рукава, из-под деревянных слоев злого сокола, бьющего пестрокрылую утку... зуд приключился в ладонях, вспомнивших любимое дело... но не решилась. И так мне убавили веселья, покуда шли. Ярун захватил калёных орехов, и я давила их на ходу, угощала Велету и Хагена, чья рука лежала у меня на плече.
- Ловко ты, - похвалила искренняя Велета. Тогда брат её, шедший со Славомиром и ближниками, оглянулся и бросил через плечо:
- Оплошала парнем родиться, невестой хвалилась бы.
Уж вот сказал так сказал, будто выпорол. Конечно, мужу вроде него только поглядеть, больше не надобно. Кто поплоше, кто хочет себя утвердить, хвастается, как Блуд, добрым мечом: честно спорь, если завидно. И дурень из дурней бахвалится красотой юной жены. Дурню ногу не подставляй, сам найдёт, где запнуться. Только у меня-то в уме не было хвастовства. Дома привыкла пальцами щёлкать орехи и здесь хотела - чем не понравилось?..
Отрок зовётся отроком потому, что речей не ведет, пока старший не спросит... Я промолчала, конечно. Блуд засмеялся, а Славомир тоже оглянулся и подмигнул.
Велета несла с собой прялку, посиделки редко вершатся без рукоделия, хоть и творят его не для корысти, больше для славы. Я долго думала, чем бы заняться. Прялку взять - братья-отроки заклюют, Ярун первый начнёт. А прийти с пустыми руками - девки глаз поднять не дадут... В конце концов запаслась костью и пилками, мастерить ушки для стрел. Посмеяться не дам и всем покажу, что не без рук родилась.
Встречал нас сам Третьяк, коренастый муж с рыжей бородой во всю грудь. Бывают рыжие бороды, когда сам человек и не рыжий. Я сощурилась: неуловимо сквозило в нём что-то от стрыя-батюшки Ждана... Может, просто держался он с воеводой в точности как мой собственный дядька к концу дела, перед отплытием корабля. Как он, хуже смерти боялся обидеть Мстивоя и перед своими в грязь сесть не хотел. Трудненько быть в доме хозяином - при этаких-то гостях... Я уж сказывала, к дядьке долго потом нельзя было подступиться, всюду видел насмешки. Третьяк по второй зиме, кажется, притерпелся. Да не много они тут и терпели.
Девки, сидевшие в доме, так и всполошились при виде мужей: бросили песню, кинулись все в один уголок, а уж писку - кто кого перевизжит. Сам воевода не выдержал, сдвинул брови и улыбнулся. По лавкам остались лежать где перевёрнутая прялка, где пяльцы, где недовязанный, козьей шерсти, носок с торчащим крючком, и сердчишки уж замирали, а лукавые глаза блестели из-за столбов: кто поднимет, в руки возьмёт, выкупа спросит?.. Иная загодя сговорилась с дружком, иная вправду ждала судьбы. Беда, коли не понравится поднявший платок. Тут решайся да помни, не рукавицу на руку надеваешь. Подойдёшь - на других уж больше не пялься. А не подойдёшь раз, другой... потом взмолишься, кто бы позвал, не позовут. В красном углу, у почётных мест для вождя и старших мужей, прялки лежали кучей. Подальше - пореже.
Гридни с хохотом разбирали девчачьи потери. Славомир завладел красивым убрусом и ещё пяльцами, надетыми на край длинного рукотёра. Кто-то ваял было второй конец рукотёра, но отступился.
Брат вождя воздел то и другое над головой и уже шёл требовать платы сразу с двоих. Ему не откажут.
Будь я одна, я взметалась бы - с кем сесть? Хаген выручил. Не отпустил плеча, не кинул одну. Сел между отроками, не успевшими ничего подхватить. При нём будут тихо сидеть. Меня он посадил по правую руку. Кликнул Яруна, чутьём угадав, что парню не повезло:
- Хватит таращиться, иди потолкуем, - и тот подошёл, радуясь, потому что с Хагеном толковать, конечно, было достойней, чем шептать на ухо оглохшей, малиновой от смущения девке. Ярун хотел сесть рядом со мной, но здесь уже сидела Велета, и побратим устроился подле, стараясь не прикоснуться коленом. Я посмотрела на Велету и вдруг пожалела её. К ней тоже не шли ни сторонние, ни свои. С сестрой вождя не женихаются на посиделках. Ей сватов ждать от великого мужа и только надеяться, не оказался бы хромым, горбатым и лысым!
Я смотрела вокруг. Славомир уже держал по румяной любушке на каждом колене; одна пыталась шить и то и дело совала в рот проколотый палец, другая вязала и, кажется, больше теряла петель, чем подбирала. Все трое смеялись. Вождь Мстивой сидел, отвернувшись от брата, о чём-то беседовал с Третьяком. Между Мстивоем и Третьяком я увидела незамужнюю старшую Третьяковну - Голубу. Ох девка! Щёки - алый шиповник, коса - сноп золотой. Не хочешь, засмотришься. Она ёрзала на лавке, всё пододвигалась к вождю. Вот бережно взяла его руку, стала разглядывать тесьму на запястье. Ещё больше, по-моему, влекла её полинялая вышивка на груди, на истёртой чермной рубахе. На берётся смелости и склонит голову ему на плечо, чтоб удобней было рассматривать... Я видела: варяг усмехнулся, свободной рукой потрепал её по затылку. Она выпрямилась, губы поджала. Третьяк косился на дочь, подбадривал взглядом. Уж чем не пара вождю?
...где ты, где же ты, мой долгожданный? Парни с девушками выходили наружу, потом возвращались погреться. Только со мной не было одного, кого бы обнять, в лицо поглядеть - да больше не отворачиваться. Сейчас, сейчас скрипнут по снегу быстрые лыжи влетит облако морозного пара, вступит в круг света один-единственный человек. Принесёт в глазах звёзды, светло горящие снаружи, в синей ночи. Единственный, кому я нужна, кому я здесь не чужая... Что дальше? Приблизится, молвит: ну здравствуй. Давненько же я тебя повсюду ищу. Ох!.. Как поднимусь встречь, какое слово скажу?
А кто-то другой неслышно хохотал, издевался: не быть тому никогда.
Делать нечего! Я вытащила подпилки, разложила на коленях дерюжку и занялась. Хорошая стрела служит долго. И всегда пригодится - в радости и в печали.
У нас дома на посиделках всегда что-нибудь приключалось. То, сговорясь, разом опрокидывали светцы, чтобы в потёмках ловить и тискать визжащих девчонок. То поджигали на прялках кудели, чтобы урочная пряжа скорее закончилась и пришло время играть. Один раз на моей памяти выпустили из мешка злющего лесного кота. Кот метался, пока не додумались распахнуть дверь, а мы долго потом выискивали шутника - и благо, что не нашли. Небось поубавили бы во рту белых зубов.
Я и здесь помимо воли всё время ждала чего-нибудь такого же. С воинами не подерёшься, но не могли ревнивые парни так просто стерпеть, чтобы красным девкам снились залётные соколы вместо своих. Что сотворят?
Гости с хозяевами едва расселись по лавкам, когда грохнула о стену вновь раскрытая дверь и впустила окутанного морозным дымом коня. У коня было серое брюхо из мешковины, длинный растрёпанный хвост и четыре ловкие ноги в тёплых сапожках. А на коне, очень важный и гордый, сидел младший сын Третьяка. Умные и весёлые руки приделали ему горбатый восковой нос чуть не до подбородка, вложили под шапку тонкие плёночки берёсты, распушённые и скрученные, чтобы походили на волосы воеводы... Короткая кудельная борода держалась, кажется, на двух петельках за ушами, в руках была палка, обструганная до сходства с мечом... Мстивой на Марахе!.. И не отопрёшься, не скажешь, что не признал.
А за потешным конём вышагивала чуть не вся передняя чадь. Я тотчас разглядела усатого, могучего Славомира, потом хромого Плотицу с ногой, одеревеневшей в колене, и, право же, настоящий Плотица гораздо меньше хромал... Хагена в меховой шапке, усердно жмурившего глаза и за что попадя хватавшего девок, мимо которых его проводили. Мне стало холодно, потом жарко до пота, лишь стылый ток из дверей шёл по ногам. Страх, смех и стыд. И чего больше, не ведаю.

Кмети по лавкам, забывшие даже про девок, начали показывать пальцами и смеяться. Кто сам над собою, кто над другими. Велета подле меня хлопала в ладоши, захлёбываясь весельем. Мы с побратимом переглянулись поверх её головы. Ярун неуверенно улыбнулся, нам было с ним одинаково непривычно и неуютно. Я отважилась посмотреть на вождя. Мстивой Ломаный редко шутил сам, ещё реже шутили над ним. Он положил ногу на ногу, сощурил глаза. Чего доброго, улыбнётся.
- Что там, внученька? - склонился ко мне Хаген. Я стала рассказывать.
Ряженые прошли по кругу между столбами, и дверь бухнула снова. Прыжком влетел рослый парень в меховых заиндевелых штанах, в полушубке, вооружённый топориком... и с длинной косой, заботливо сплетённой из мочала!
Что делать?.. Весь дом повернулся ко мне, качаясь от хохота и указывая перстами, а я схватилась за лавку, как будто она готова была из-под меня убежать. Хаген всё понял и обнял меня, ошалевшую, сжал плечи ладонями. Таков должен быть воин. Тому нечего делать в дружинной избе, кто умеет смеяться лишь над другими. Я вынудила себя улыбнуться. Надо было предвидеть, что мой приход в Нетадун станет любимой шуткой, лучшим поводом для веселья...
Между тем парень с косой подбежал к сидевшему на коне и запрыгал перед ним, как заяц, попавший в силок. Сын Третьяка, обряженный воеводой, сперва надувал румяные щёки и отворачивался гордо, потом всё-таки спешился и ко всеобщей потехе оказался Меховым Штанам по плечо. Тот взмахнул блестящим топориком и погнал Третьяковича через весь дом. Третьякович прыгнул на лавку, стал прятаться за девичьими спинами. Я не знала, куда деть глаза. Я с радостью выскочила бы вон и бежала, не останавливаясь, до самой крепости... если не далее, в самую чащу лесную. Старый сакс держал меня крепко и ласково и чуть заметно гладил пальцами по плечу.
Наконец Меховые Штаны прижал сына старейшины спиною к столбу и отобрал меч, потом вовсе сбил с ног и ступил, торжествуя, обтаявшим сапожком ему на живот. Сын Третьяка забавно барахтался, ёрзая по полу... Мои волосы точно поднялись бы дыбом, не будь они плотно стянуты в косу. Вождь не простит глумотворства. Если бы кто у нас нарядился дядькой-старейшиной и дал себя повалить... ногою топтать!.. Да что там, я первая ринула бы бесстыжего за ворота: думай, дурень, кого берёшься дразнить...
Я сидела ни жива ни мертва, хотелось зажмуриться и отдышаться на чистом морозе, а уж потом идти складывать кузовок... Велета заливалась бубенчиком и всё дергала мой рукав - смотри, мол. Я смутно подумала, что она, верно, не всё ещё поняла... но хохот вокруг лишь возрастал. Смеялись ревнивые гости из-за болот, смеялись могучие кмети, обнявшие нарядных девчонок. Я осмелилась поднять глаза на воеводу... варяг сгибался от хохота и бил себя по коленям. Славомир рядом с ним без сил опрокинулся навзничь, лишь приподнимал иногда голову и тут же снова ронял...
Попозже внесли изрядную кадь горячего киселя. Девчонки принялись разливать, оделять честных гостей. Голуба Третьяковна с поклоном протянула первую латку отцу. Тот передал её воеводе, вторую взял сам. Я отряхнула руки и встала - добыть киселька Хагену и Ведете. Старик потянул за подол, усадил обратно на лавку:
- Сядь, прыткая. Не обнесут.
Вождь сказал что-то Голубе, кивнул вроде на нас. Красавица подошла, ласково улыбнулась старому саксу:
- Отведай, дедушка.
...мать ругала меня, говорила - недобрая, со зла о людях сужу. Наверное, хорошо знала меня - вот опять примерещилось в ясных глазах молодое, бесстыжее: на кисель, мол, все едоки...
- Спасибо, славница, - ответил старик. Голуба протянула другую латку Велете:
- И ты не побрезгуй, краса ненаглядная. Так скажет лишь неколебимо уверенная в своём превосходстве. Не знаю, не мне судить насчёт красоты, но она была куда крепче Велеты; небось, работу всякую знала и уж снежком могла залепить - очей не протрёшь. Велета негромко поблагодарила, начала есть. Киеель был малиновый, с мёдом - на всю избу пахло ягодами и поздним летом в лесу.
- Внученьку попотчевать не забудь, - сказал Хаген Голубе.
Третьяковна меня как будто только заметила, пригляделась. Да не ко мне! К моему кожаному ремню, каких девки не носят, к сапогам на четыре пальца больше своих. Она ответила:
- И попотчевала бы, да обидеть боюсь, не умею звать-величать, то ли добрым молодцем, то ли красной девицею...
Так!.. Я взмокла от обиды и ничего не сказала. Никогда я не была быстра на язык. Завтра к вечеру, пожалуй, придумаю достойный ответ. Дома меня всё же трогали редко, знали - могу и нос раскровить. Вразумлять ли дочку старейшины, с которой, того гляди, наш воевода об руку станет ходить? Где ж петлял ты, при ком ни один злой рот не раскроется, кому и старейшина с воеводой не возбранят меня заслонить?..
- Не слушай, Зимушка, - сказала вдруг Велета. - Глупа она. Ты не слушай.
Третьяковна фыркнула, тряхнула золотой головой и ушла. Велету облаивать - не меня, тут сердитые руки схватят за шиворот. Киселём меня всё же не обнесли. Нам с Яруном, наимолодшим, в самый поздний черёд поклонилась какая-то девка, глядевшая на меня с безжалостным любопытством, как на двухголовую. Я их с Голубой вкупе не побоялась бы. Я взяла лакомство и поставила нетронутым сзади себя. Пусть ест, кому охота, а мне не впрок... И воняет кислятиной.
Ярун, подносивший ложку ко рту, не предал посестры, не отведал, а я увидела и испугалась, не заплакать бы. Ох, не про мою честь беседы досветные, хоть дома, хоть тут! Моя воля, ни на одних более не увидят. Разве силой приволокут.
Хаген взял за плечо, склонился над ухом:
- Проводи домой, дитятко, голова что-то болит. Я собрала рукоделие и почти не удивилась, когда Ярун и Велета поднялись следом за нами.
Луны не было, но в небе светили яркие звёзды, и Млечный Путь расстилался над головами, упираясь одним концом в тёмную крепость, другим - в косматые сосны за деревней. И что-то дрожало над морем, мерцая волшебным огнём.
Я любила небо и звёзды. Ясные зёрна, брошенные в бездонный колодезь. Глаза, что пращуров наших видали и правнуков, дай время, увидят. Мне под звёздами думалось о таком, что пребудет. Не о счастье охотничьем, не о мозоли на пятке и не о загубленном утром древке стрелы - выпрямляла в горячих камнях да пережгла... Не могу лучше сказать.
Отголоски покинутого веселья порой достигали ушей, далеко, без опаски летя в стылом воздухе ночи. Я вспомнила свою недавнюю злость, красавицу Голубу - и улыбнулась. Я не знаю, случалось ли ей думать о звёздах.
Смертный человек живёт в двух мирах одновременно. Один - это мир плоти. Другой - мир души, где еда - не одно насыщение, но и причастие, соединение с другими людьми, клятва верности доброй земле. А состёгнутый пояс не столько притягивает к телу одежду, сколько хранит в человеке живую добрую силу, оберегает от нечисти. Раньше мир был един. Тогда Боги жили среди людей, а люди не умирали. Потом влюбчивый Змей поволок приглянувшуюся Перунову жёнку, родилась вражда, затворились каждый каждого, море от суши, земля от небес, мёртвые от живых... Даже видеть разучились друг дружку. В мире мёртвых слепы живые, слеп и вышедший из-за черты, только кривому оборотню хорошо в обоих мирах, затем-что у него на каждый мир по руке, по ноге и по глазу...
И лишь ночью, когда небу кажется, что люди уснули и не подсмотрят, - ушедшее хочет вернуться. Глядят, глядят небесные очи, и тянется к ним душа человека, вот-вот что-то поймёт...
- Руку зашиб, отроче? - спросил Хаген Яруна на полдороге домой. Действительно, мой побратим, приотстав, мял сквозь рукав левый локоть, а старик по привычке слушал шаги. Ярун немедленно догнал нас и начал отнекиваться, потом, запинаясь, припомнил, как мы катались по полу в доме и как его, невезучего, угораздило самой косточкой о ребро твёрдой доски:
- Занемело вот, с тех пор не отходит. Хаген молча покачал головой, а Велета хотела что-то сказать, но не решилась и собралась с духом лишь у ворот:
- Бренн вчера борец-траву парил... Я посмотрела бы, может, осталось...
Славомир с братом полдня накануне ломали шеи друг другу. Не моя забота, кто превозмог, но шеи трещали.
- Посмотри, дитятко, - разрешил Хаген. - А спросят, скажи, я велел.
Здесь считалось, что добрые травы слушаются только того, кто выдержал Посвящение. Они сохранялись в особенных коробах, в самом святилище-неметоне. Велета или мы с побратимом отважились бы войти в запретную храмину, лишь если бы кто умирал у нас на руках. Другое дело горница, где братья живут.
Отроки, скучавшие у ворот в долгополых шубах и с копьями, посмотрели на нас недоуменно. Счастливцы, ушедшие повеселиться, возвращались прежде зари. Мыслимо ли понять?
Трава борец - сердитое зелье. Даже мёд станет отравой, если пчёлы летали на запах его лиловых цветов. Без нужды - обойди стороной, а пришла нужда собирать - надень кожаные рукавицы. Палец сглупу лизнёшь, и не спасут. Но кто укротит злую траву, тому люди завидуют. Идут на поклон, несут смятого в Драке, упавшего с бортного древа. Борец-трава с самой смертью поборется, на резвы ножки поднимет... воинам её да не разуметь?
Велета зажгла глиняный светильничек, стала шарить по полке, тени шарахались. Я первый раз была в горнице братьев. Неуютное мужское жильё изумляло убранством, чужим словенскому оку. Тёплые волчьи постели лежали на самом полу, было пусто без лавок, без крепких скамей... Хаген тотчас показал, как они обходились: сел на ближайшее одеяло, поджал скрещённые ноги. Я бы так долго не просидела, а им, видимо, нравилось.
Над постелями висело оружие. Щиты, обтянутые вощёной кожей, и два меча, спрятанные в богатые ножны. Истинный воин сперва украшает свой меч, потом уж себя. Верный клинок - справедливый заступник в суде, помощник в бою и клятвам свидетель... как не отблагодарить за любовь?



Страницы: 1 2 3 4 [ 5 ] 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?

 

ВЫБОР ЧИТАТЕЛЯ

главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

СЛУЧАЙНАЯ КНИГА
Copyright © 2004 - 2020г.
Библиотека "ВсеКниги". При использовании материалов - ссылка обязательна.