read_book
Более 7000 книг и свыше 500 авторов. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

Литература
РАЗДЕЛЫ БИБЛИОТЕКИ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ КНИГ

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ АВТОРОВ

ПАРТНЕРЫ



ПОИСК
Поиск по фамилии автора:


Ðåéòèíã@Mail.ru liveinternet.ru: ïîêàçàíî ÷èñëî ïðîñìîòðîâ è ïîñåòèòåëåé çà 24 ÷àñà ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ
По всем вопросам писать на allbooks2004(собака)gmail.com



Да и сам Жануарий изменялся. Он всё чаще лечил не словом и водой, а огнем и железом. Иногда он не спал по две-три ночи, а то ещё мог пролежать, не шевелясь, целый день на крыше госпитального флигеля, широко открыв глаза встречь жестокому солнцу Гранады. Не шевелясь, не дыша, не мигая. Как-то, в один из таких дней, моя мать подобралась к нему и, положив руку на его грудь, убедилась в том, о чём давно уже подозревала - когда Жануарий лежит вот так, его сердце не бьется.
Когда моей матери исполнилось двадцать лет, в приюте святой Бригитты вновь появился Али из рода Зегресов. Представь, он приехал повидать мою мать. Они уединились в патио, невысокая ограда которого была вымощена красными, зелеными, белыми и черными плитами.
Али сказал: "Мне запомнились твои ласковые прикосновения, когда ты промывала мою рану целебными настоями. Всё это время я искал в Гранаде свою любовь, но не мог найти её. Наши женщины хороши, но они либо застенчивы и пугливы, как серны, либо развратны, словно зайчихи. В Гранаде легко утолить похоть, но тяжело найти любовь."
"Я согласна", - ответила моя мать и приняла от ликующего Али стихи, посвященные её улыбке, которая как серебряный серп луны в просвете меж тучами. И её грудям, которые как плоды Эдема: ароматны и недоступны взорам грешников.
То был бы очень хороший день, если бы он окончился в тот же миг и молодые влюбленные пробудились на другом краю света, где не живут ни злые дервиши, ни могущественные Абенсеррахи.
Но вслед за тем мигом пришел следующий и в патио появился третий.
"Слова в твоих стихах, как пауки в кувшине, - сказал насмешливый голос. - Они безобразны, противны Аллаху и они пожирают друг друга. Слыханное ли дело приравнять мясо смертной к божественному эфиру?"
Это был черноокий Альбаяльд из рода Абенсеррахов.
"Уж твоё мясо я не прировнял бы и к иблисовой колбасе", - сказал Али и обнажил клинок. Остальное должна была досказать его альфанга.
"Оставь этого щенка, Исидора", - сказал Альбаяльд. Он скрестил руки на груди в знак того, что не принимает вызов молодого Зегреса. "Семя и вино всечасно стучат в его пустую голову, - продолжал Альбаяльд. - Тебе нужен настоящий мужчина. Такой, как я: искушенный, ведающий цену словам, крови и женщинам. Я не посвящу тебе ни одного стиха, ни одного слова: потому что ты лучше любых слов."
"Ты трус, - в сердцах сказал Али и острие его альфанги застыло у горла Альбаяльда. - Ты сказал слишком много слов, чтобы оправдать своё безмолвие, а достало бы четырех: "Я свинья и невежда". Дерись или уходи."
"Драться легко, - повел плечом Альбаяльд. - Но тяжело потом держать ответ пред Всеведущим за пролитую кровь."
Альфанга в руке Али дрогнула. Он сказал: "Исидора, этот человек оскорбил тебя. Скажи одно слово и его нечестивый язык пойдет в корм собакам."
"Нельзя убивать с стенах приюта святой Бригитты", - сказала моя мать, и её слова могли значить что угодно.
"Да, - согласился Али. - Я убью Абенсерраха за воротами."
Моя мать не ответила ни "да", ни "нет". В глубине души она знала, что если дело кончится миром, оба мужчины уйдут из её жизни. Они вместе сходят в злачное место, посмеются над минутным помутнением рассудка, и всё забудется. Но если один убьет другого, пролитая кровь навеки свяжет победителя с нею.
Альбаяльд сразу понял это по её молчанию и сказал: "Исидора, я думал, что ты сможешь стать мне хорошей женой, но прежде глаза мои были полны песка. Сухие слезы омыли их и теперь я вижу, что ты недостойна моей любви."
"Когда ты пришел сюда, ты был уже третьим", - сказала моя мать.
Мавры выехали за ворота, и Али напал на Альбаяльда. В то время госпиталь был полон людьми, и все - даже незрячие и безногие калеки - сбежались, чтобы посмотреть на поединок. Их любопытству сыскалось совсем немного пищи. Седьмым ударом прямой толедский меч Альбаяльда преломил альфангу Али, а восьмым рассек подпруги его седла. Под общий хохот Али повалился наземь вместе с седлом. При падении он вывихнул ногу и напоролся бедром на обломок собственного клинка. Сошел на землю и Альбаяльд.
"Видишь, Исидора, - выкрикнул Альбаяльд, - как беспомощен теперь твой любимец?! Таков он и в войне, и на супружеском ложе! Оставайся с ним, вам не будет скучно вдвоем: змее и бесхвостой крысе!"
Так он покуражился ещё немного, а потом умчался прочь. Не сказав ни слова, Али кое-как поднялся, приладил седло и тоже уехал, хотя моя мать, выбежав за ворота, умоляла его остаться.
В тот же вечер Жануарий приказал моей матери собирать вещи.
Ей некуда было направиться, кроме как в Гранаду, чтобы разыскать там Али. От приюта до города пешком было семь дней пути и вот на восьмое утро она первый раз в жизни увидела великолепие Красного Города.
Моя мать тогда ещё не знала, что прошедшей ночью близ приюта появились двое, перебросили через стену небольшой сверток, а потом скрылись.
В то самое время, когда моя мать входила в город, Жануарий стоял посреди двора и разворачивал сверток. Он обнаружил в нем человеческий язык и короткое письмо. "Исидора! Вот язык, сказавший в своей жизни совсем мало правды: ты недостойна любви."
Но мать ни о чём таком не подозревала и принялась простодушно выспрашивать у всех встречных, как ей разыскать дом Али из рода Зегресов. Она нашла его только к обеду и смело постучала. Ей открыл молчаливый слуга с устрашающей палицей в руках. Когда она сказала, что ищет Али, он внимательно оглядел её и, угрюмо улыбнувшись, знаком приказал следовать за собой.
За домом в сени инжировых деревьев у бассейна с золотыми рыбками сидело много тучных и самодовольных мужчин. Какие-то женщины в бесстыдных прозрачных платьях танцевали под бедный перезвон струн и перестук маленьких барабанов. Али здесь не было.
"Здравствуй, Исидора", - сказал чей-то неприятный и совершенно незнакомый голос за её плечом. Сразу вслед за этими словами в глазах моей матери закружились вьюгой тысячи алых лепестков, затем сквозь колдовское наваждение промчался огнедышащий железный конь и она провалилась в забытье.
Мать открыла глаза и не увидела ничего, кроме тьмы. "Меня зовут Фатар, - сказал кто-то, и его голос казался громом, приглушенным тысячью слоев войлока. - Я во многом сродни Жануарию, но если он перо, то я - птица, а если он рыба, то я рыбарь. Погляди на меня."
После этих слов темнота над головой моей матери разошлась и она обомлела от ужаса: прямо над ней нависал огромный крючковатый нос размером с копье, горящий глаз размером с очаг. В злобной ухмылке были оскалилены ослепительные зубы: каждый как надгробная плита.
"Как видишь, - продолжал Фатар и моя мать едва не умерла от его раскаленного дыхания, - мне очень просто разгрызть твою голову, словно миндальный орех. Поэтому ты будешь меня слушаться, правда?"
Моя мать хотела согласно ответить, но с ужасом обнаружила, что её губы больше не служат ей.
"Да, много болтать теперь не получится", - удовлетворенно хихикнул Фатар и тьма вновь сомкнулась над головой моей матери.
Потом она услышала громкий скрежет, который отдавался в каждом позвонке её станового хребта омерзительным сладострастием. Вместе со скрежетом её существо наполнилось непреодолимым позывом к движению, а душа - пьяным, развязным восторгом.
Она не поняла, в какой миг тьма вновь сменилась светом, льющимся со всех сторон, и не запомнила как, внезапно оказавшись на ногах, танцевала и танцевала без удержу. Потом наваждение окончилось. Моя мать почувствовала себя опустошенной и начала осознавать весь ужас своего положения.
В моей матери было теперь не больше четырех дюймов росту, и она была намертво связана со шкатулкой из слоновой кости. Она стала заводной танцовщицей.
"Такое наказание присудил тебе род Зегресов за то, что ты не проявила твердости в борьбе за любовь могучего Али. - Это вновь был голос Фатара. - Убить тебя было бы скучно, продать в рабство - чересчур мягкосердечно. А так твоя душа обречена до скончания дней твоих томиться в шкатулке, танцуя от раза к разу по прихоти моих покровителей, и твоё прежнее прекрасное тело будет танцевать в лад с тобой, но - без тебя."
Так для моей матери началась ужасная жизнь, наполненная тоской, отчаянием и безысходностью. Иногда к ней приходил Али и, заведя шкатулку, наслаждался её танцем. Иногда - другие Зегресы, совсем редко - Фатар. Но самыми ужасными были для моей матери дни, когда не приходил никто. Танцы вносили в её обездвиженное бытие видимость разнообразия. Без танцев она чувствовала себя похороненной заживо.
Но вот однажды случилось странное. Кто-то, не говоря ни слова, завел шкатулку. Проделав свои привычные сто одно па, моя мать остановилась и увидела перед собой чьё-то незнакомое, вернее, неуловимо знакомое, но сразу неузнанное лицо. Это не был человек Зегресов. Это вообще не был мавр. Лицо его до самых голубых глаз заросло рыжеватой бородой, нос был перебит, а на щеке буквой "Y" распластался замысловатый шрам.
"Ты помнишь меня?" - спросил он. И, спохватившись, добавил: "Впрочем, что я спрашиваю, ты ведь безмолвна. Я тот, кого ты и Жануарий называли Виктором. У меня была большая обида и на тебя, и на Жануария. Но когда я увидел здесь твоё несчастное полунагое тело, сотрясаемое непотребными танцами в угоду маврам, я простил тебе всё. Я готов помочь тебе, но ты должна дать мне клятву, что станешь моей женой."
Разумеется, в тот момент моя мать была готова пойти замуж хоть за прокажённого, лишь бы бежать из колдовского заточения. Вот чего она понять не могла - как принести клятву Виктору, ведь она не властна над речью?
Словно бы отвечая её мыслям, Виктор сказал: "У моего хозяина, нечестивого Фатара, есть бумага, которую он называет "зерцалом мыслей". Я уже давно похитил один лист этой бумаги и пометил его кровью, взятой от твоего тела. Помысли клятву - и "зерцало мыслей" отразит её."
С этими словами Виктор развернул перед моей матерью лимонно-желтый лист.
"Я, Исидора, клянусь, что стану доброй супругой Виктору, хотя и не желаю этого", - вот что появилось на "зерцале мыслей" прежде, чем мать успела представить себе, как её рука выводит всё это пером.
Виктор усмехнулся. "Что же, благодарю за откровенность, - сказал он. - А теперь жди. Скоро я подготовлю наш побег."
И моя мать ждала. Но случилось так, что о ней все забыли - и Али, и толстый Муса, и Фатар, и другие Зегресы. И Виктор тоже не появлялся больше.
А потом она вдруг проснулась. И, не смея поверить в чудесное пробуждение, полагая счастливую явь обманными грезами, обнаружила, что её уста - это её прежние уста, а руки - прежние руки, покрытые не слоновой костью, но атласной кожей.
В маленькой комнатушке, где она лежала на матрасе, набитом верблюжьей шерстью, царил полумрак. Свет проникал только через узкое оконце под высоким потолком. Со двора доносились приглушенные звуки. Что-то горело, потрескивая, кто-то стонал, словно бы мучимый непереносимой болью.
Моя мать подошла к двери и уверилась в своих наихудших опасениях - она была заперта снаружи. Мать несколько раз ударила в дверь всем телом, но, разумеется, тщетно. Тогда она села на пол и разрыдалась от радости и обиды. Это и вправду было неимоверно радостно и обидно - вернуть своё тело, но так и не вернуть свободу.
Она была так безутешна в своём горе, что не обратила внимания, когда дверь растворилась.
"А ты кто ещё такая?" - это был мужчина и вновь незнакомый. На этот раз совершенно незнакомый.
"Я?" - растерянно переспросила мать, поднимая на него заплаканные глаза.
Её гость был окровавлен с ног до головы. Сломанные стрелы торчали в его левом бедре, в груди, в плечах. В его правой руке был кривой мавританский клинок, а в левой - восьмиугольная шкатулка из слоновой кости.
"Да ты, ты, кто ж ещё?" - раздраженно бросил он, входя в комнатенку и захлопывая за собой дверь.
"Я Исидора, - ответила моя мать, подымаясь на ноги. - А кто Вы?"
"Исидора?! - воскликнул её освободитель, самодовольно осклабившись. - Так это ты клялась выйти замуж за какого-то Виктора?"
"Д-да, - неуверенно ответила моя мать. - Вы ясновидящий, демон, ангел-хранитель?"
"Нет, - грустно ответил он и достал из-за сапога скрученный в трубку изрядно помятый желтый листок. Это было то самое "зерцало мыслей", на котором моя мать дала клятву Виктору. - Я здесь случайный гость, как и ты."
Моя мать опасливо покосилась на шкатулку в его руке.
"А откуда у Вас эта вещь?" - спросила она, прикоснувшись к теплой слоновой кости.
"Оттуда же, откуда и твоя брачная расписка. Я тут убил одного старикана и эти две вещи были единственным, что приглянулось мне в его берлоге."
"Фатар мертв?" - ахнула моя мать.
"Да. А теперь идем отсюда прочь".
"Но я не могу уйти отсюда без Виктора. Вам не встречался здесь рыжебородый мужчина лет тридцати, не мавр?"
"Нет".
"Тогда надо разыскать его, - сказала моя мать. - И назовите, наконец, своё имя."
"Я Гвискар. Полагаю, тебе это говорит ровно столько же, сколько мне - что ты Исидора. А вот насчет разыскать Виктора - извини, это уже чересчур. Я должен был истребить Зегресов в Велесе Красном, но меня никто не просил освобождать какого-то Виктора."
"Но Вы ведь освободили меня?" - улыбнулась моя мать.
"Любопытство - злая мачеха многих опасных открытий, - усмехнулся Гвискар. - Меня вела к тебе эта вещь."
И Гвискар оценивающе покачал в руке шкатулку слоновой кости.
"И вот теперь я вижу, что этот твой Виктор - настоящий счастливчик. Но что тебе Виктор? - продолжал Гвискар. - Я ведь твой освободитель, верно? Выходи замуж за меня."
Моя мать потом призналась мне, что чуть было не сказала Гвискару "А почему бы и нет?" Но в это мгновение дверь распахнулась, ударив Гвискара по спине так, что тот против своей воли сделал два поспешных и неловких шага вперед, и на пороге появился Виктор. Он тоже был окровавлен, в его руках была изрубленная адарга - арабский щит, очертаниями повторяющий сердце - и длинные железные щипцы, хранящие следы чьей-то проломленной головы.
Со звериным рыком Виктор обрушил щипцы на затылок Гвискара, но освободитель моей матери был быстр, как полоз. Спустя несколько мгновений, которые не сообщили моей матери ровным счетом ничего о происходящем, щипцы Виктора оказались в противоположном углу комнатенки, а сам он, подвывая, тряс ушибленной кистью.
"Ты не понимаешь шуток, Виктор, - сказал Гвискар, кошачьими шагами огибая своего нечаянного противника и направляясь к двери. - Я никогда не стал бы между незнакомой женщиной и незнакомым мужчиной, которые связаны клятвой."
"Извините его, господин", - бросила моя мать в спину Гвискару, но того уже и след простыл. Только на пороге осталось лежать, чуть шевелясь от легкого низового ветерка, "зерцало мыслей".
Потом моя мать с Виктором бежали в горы, подступавшие с севера к той крепости, которая, как я уже говорила, называлась Велес Красный. Когда они наконец смогли позволить себе отдых в крошечной пещере, Виктор поведал моей матери свою историю.
Изгнанный Жануарием из приюта святой Бригитты, он хотел поначалу вернуться на родину, в Германию, но случайно повстречал на дороге дервиша. Старый хрыч напоил Виктора дивным вином суфизма и ласково расспросил, кто он и откуда. Узнав, что Виктор работал на Жануария, дервиш радостно воскликнул, что ему нужен именно такой помощник - осведомленный во многом, молчаливый во всём. Дервиш церемонно представился Разбивающим и Создающим и заявил, что ищет службы у достойнейших людей Гранады. Виктор нашел его предложения заманчивыми (тем более, что в душе его забрезжила надежда вновь повстречать мою мать и Жануария, чтобы отомстить им за все обиды). Итак, Фатар оказался на службе у Зегресов, а Виктор - на службе у Фатара.
Прошло несколько лет и тело моей матери попало в лапы Зегресов. Виктор, который пользовался у Фатара определенным доверием благодаря тому, что раскрыл своему хозяину многие секреты приюта Святой Бригитты, смог наконец подобраться к шкатулке моей матери и поговорить с нею.
В это время Зегресы вдруг начали погибать один за другим и Фатару стало совсем не до шкатулки. Но когда Виктор осмелился влезть в святая святых фатаровой колдовской кухни, проклятый волхв оказался тут как тут. Он сказал, что Виктора убьют темнота, сырость и экзотическая флора. И всё случилось бы именно так, если бы не нападение Гвискара. Благодаря смерти Фатара многое в Велесе Красном переменилось. Душа моей матери упорхнула из шкатулки в родное тело, а черная лиана, медленно-медленно оплетавшая по колдовскому наущению Фатара горло прикованного к стене Виктора, рассыпалась в пыль. Он обрел свободу, схватил пыточные щипцы, устроил в своём узилище жуткий грохот и когда вбежали перепуганные стражники, убил их, как авгур убивает непослушных священных цыплят, ибо любовь к моей матери придала ему сил и мужества.
"Послушай, или мне показалось, или..." - перебила его моя мать, запуская руку за пазуху. Подсвеченные оранжевыми сполохами костра, в "зерцале мыслей" отражались слова: "Я, Исидора, клянусь, что стану доброй супругой Виктору, ибо страстно желаю этого".
"Моя клятва изменилась..." - сказала моя мать. "Твоя клятва изменилась..." - эхом отозвался Виктор. Их губы встретились, мать ощутила крепкую ласковую ладонь Виктора под своими одеждами и, как сказано, "Велика была радость королевы при виде Тристана."
Едва ли не впервые в жизни моя мать почувствовала себя счастливой. Но на рассвете случилось странное. Моя мать словно бы впала в беспамятство, а вышла из него запыхавшаяся, взмыленная, как скаковая лошадь, и вконец измотанная. Помрачневший Виктор рассказал, что она безудержно плясала, не замечая ничего вокруг. "Я подумал бы, что ты одержима бесами, если бы не знал, что всё дело в шкатулке." "Ах, да! Она ведь в руках у Гвискара!" - воскликнула моя мать.
Они повздыхали так и этак, а потом решили идти с повинной к Жануарию. Это был единственный человек, который, как они справедливо полагали, во многом подобен Фатару и сможет им помочь.
Приют святой Бригитты казался покинутым. Сухая глина в воротах была истоптана десятками копыт, во дворе перешептывался с песком обрывок зеленого женского шарфа, нигде не было ни души.
"Жануарий! - что было мочи закричал Виктор. - Господин!"
Нет ответа.
"Я хочу пить", - сказала мать и они подошли к колодцу. Но деревянное ведро, отпущенное на всю длину громогласной цепи, вернулось наверх лишь с парой пригоршен праха.
"Колодец высох", - обескураженно развел руками Виктор.
"Полагаю, не без твоей помощи, - грустно вздохнула мать. - Ты ведь не станешь отрицать, что поведал Фатару то, о чём следовало бы молчать? Впрочем, что уж теперь..."
В этот момент в висках моей матери вновь застучали барабаны и настойчиво потянули её в танец. Но, в отличие от всех прошлых раз, она не до конца вошла в исступление и не забыла себя. Прошипев сквозь сцепленные зубы проклятие, она мертвой хваткой впилась в руку Виктора. Перед её глазами кружились лепестки маков, но сквозь них она смогла разглядеть приближающийся человеческий силуэт.
"Прости, Исидора. Это, надеюсь, твои последние муки. Прежде, чем лечить, я должен был испытать тяжесть твоих цепей", - услышала мать сквозь перезвон струн. Сразу же вслед за этим приторная музыка оборвалась и она, полностью обретя власть над собой, увидела Жануария со всей той же злосчастной шкатулкой в руках.
Моя мать и Виктор, не сговариваясь, упали на колени и молили его о прощении. Разумеется, Жануарий не отказал им в своей снисходительности, ведь всё теперь осталось в прошлом, а приют святой Бригитты был обречен не только малефициями Фатара, но и черной неблагодарностью Абенсеррахов, которые могли вернуться в любое мгновение.
Это они узнали чуть позже, когда сидели в патио и допивали бурдюк кислого молока, оставленный свитой Королевы перед отъездом. Да-да, Жануарий сказал им, что ещё вчера здесь была Королева, которая заезжала в гости по старой памяти. "Ну и как поживает её сын?" - спросила моя мать. "Лучше всех, - улыбнулся Жануарий. - Творит птиц, ссорится со шмелями, дружит с волшебным псом."
А потом Жануарий раздробил невидимую цепь, которой моя мать была скована с танцовщицей из слоновой кости. И, раздробив, сказал: "Ну вот, последнее стоящее исцеление. Теперь гожусь только на то, чтобы глотать шпаги по балаганам, да бааловых мух разгонять." Шкатулку он оставил моей матери на память, и они расстались навсегда."

ГЛАВА 24. 5 ЯНВАРЯ, ВОСКРЕСЕНЬЕ

"Держу пари, что я ещё не умер" О.Мандельштам

1

Когда фамильное серебро чернеет - позади некий исторический период, который был забит делами настолько, что ты даже не замечал, как оно чернело.
Снег почернел за одну ночь, будто дело было не в январе, а в марте. Вдруг (ох уж это "вдруг", в котором все катастрофы и все стоящие изобретения) вдруг стало так тепло, что Карла всё утро подмывало распустить войско.
Мнилось, что это не оттепель, а весна. Пехоте, похоже, пора возвращаться в свои деревни и приуготовлять там посевную и обрезку садов. Рыцари, наверное, рвутся в свои замки, потому что в их окрестностях скоро станет так живописно от первоцветов и клейкого зеленого газа на ветвях, что трудно будет простить себе и объяснить, почему ты не пришел посмотреть, как в твоём лене наступала весна. И даже меркантильный, зимний д'Эмбекур не смог полностью искоренить герцогский пацифизм, вслух зачитывая свои военные записки о том, как именно они проиграли вчера и как именно победят сегодня.
- Иначе и быть не может. Сегодня все козыри у нас. Англичане морозостойки, как пингвины. У них за ночь ни одного отмороженного, а вот у французов - третья часть кавалерии без пальцев на ногах, без ушей и без носов. Далее так. Тевтоны чуток отожрались и готовы продолжать. Их, понимаете ли, гибель гроссмейстера "сплотила общим горем". Дословно. Кстати, ими теперь командует герр Иоганн.
- Руденмейер?
Д'Эмбекур нырнул в свои записи и вскорости вынырнул впечатленным.
- Да, Руденмейер. Вижу, в том, что касается Ордена, я от Вас безнадежно отстаю.
"А в остальном, значит, опережаешь", - можно было бы подковырнуть его, но Карл эту возможность не востребовал. Его кисть размазала в воздухе знак бесконечности, что, верно, должно было означать "Не очень-то безнадежно!", и д'Эмбекур продолжал:
- Кондотьеры, как уже говорилось, дезертировали. Хоть их и оставалось всего-то около восьми сотен, но меня это обнадёживает. Честно говоря, от одного вида Пиччинино у меня внутри начинают падать пизанские башни.
- Знаешь, кстати, как меня за глаза называл двадцать с лишним лет назад Пиччинино? - ни с того ни с сего оживился Карл. Прелый воздух первой зимней оттепели определенно бодрил, но бодрил в каком-то странном ключе. - Называл "мальчик-весна". Каково? Душа поэта в теле воина. Типично скандинавский синтез.
Д'Эмбекур был в ужасе. Он попробовал улыбнуться, но получилось, что оскалился. Видимо, вальяжные мемуары Карла свалили ещё одну башню.
- А кто Вам это сказал? - поинтересовался он, чтобы не выглядеть деревянным.
- Донесли, - серьезно ответил Карл и отвернулся. Ему всё казалось, что, если присмотреться, то можно заметить, как именно раскисает и чернеет снег.
- Кстати о доносах, - собрался наконец д'Эмбекур. - Мне сегодня донесли, что моя жена в тягости.
На этот раз Карл среагировал быстро и недвусмысленно, как говорящие головы из энско-эмских разговорников.
- Что ж, поздравляю, мой друг. Буду крестным отцом твоему чаду, если не возражаешь.
- Для меня, для нас с Камиллой, это большая честь! - пролепетал д'Эмбекур.
Тем временем Карл заметил, что снег вокруг его правого сапога приобрел мышиный оттенок, затем сразу стал серым с фиолетовым отливом, потом темно-серым и наконец черным, как волосы Камиллы. Весна!

2

Настроение было пасхальным. Карл был рассеян, как простительно только в семнадцать. Мир был цветным и зыбким. Была дымка, а солнце, которое иногда честят непобедимым, стояло достаточно высоко для того, чтобы от этого у многих, а не только у Карла, мозги сдвинулись набекрень.
Английские лучники взяли своих бургундских коллег на поруки, и слава Богу. Потому что если бы не это, ни одна бургундская стрела не попала бы в цель - даже малочувствительный Александр проявлял избыточную экзальтированность из-за всего того, что обозначается "погодой".
- Заряжай, блядь! - беззлобно, буднично командовал английский лейтенант по имени конечно же Джон.
Прекословить и не подчиняться таким приказам было как-то противоестественно. Все подчинялись. Интернационал лучников походил на доходную китайскую мануфактуру, с которой сорвали крышу для зрелищности. Одни синхронно делают одно (например, подносят плотненькие вязанки стрел), другие - другое (например, берут стрелы и натягивают тетиву), третьи отправляют стрелы французам. Слаженно чертыхаются, слажено подаются вперед, используя мгновение передышки на тест ПНП (попал-не попал), хотя попробуй разбери, кто попал, ты или сосед, но тем лучше - падает один мужик с алебардой, а в своей меткости уже не сомневаются трое или пятеро. Затем пальцы очень слаженно берут новую стрелу, а задний ряд проделывает весь цикл с начала.
- Я тебя предупреждал, - ворчит Пьер, обращаясь к Александру, который с наслаждением дышит теплыми испарениями поля под Нанси и старательно привыкает к монотонности ратного дела. - Я тебе ещё третьего дня говорил, ведь так?
- Так, - сразу соглашается Александр, не вникая. "Заряжай!" - зовет луженая глотка лейтенанта Джона.
- Ты делай то, а ты делай это, - Пьер небесталанно перекривлял капитана Джона. - Негде чувство приложить! Всё бездушно, как у менял.
Александр давно заметил, что чувство - одна из краеугольных категорий нравственной программы Пьера, в чьей душе трагическое пузырится и кипит, словно в лагере Валленштейна. А ещё Александр сознался себе, что, как это не противно, в смысле, как это не противно хоть в чём-то походить на Пьера, но он сам ощущает что-то сродни. Хочется в гущу боя. Хочется быть Человеком От Которого Всё Зависит, а не слабо механизированным стрелометом. Как сказал бы тот пожилой сморчок, что всегда ходил с отцом - синдром тыловых героев. И тут Александр совершил беспрецедентную вещь - он впервые не для виду снизошел к откровениям Пьера.
- Дело говоришь! Всё чувство рыцарям досталось. А нам - только опивки аглицкого эля.
И тут, как сказал бы кто-нибудь, на выручку скучающим лучникам пришла сама жизнь. Запасы стрел иссякли, началась унизительная экономия. А поредевшая французская пехота, приободрившись, бросилась на легкую добычу.

3

Ещё до того, как два войска слились в одно побоище, в первом ряду французской кавалерии Карлу померещился Луи. То был, конечно, не Луи, и даже не человек, похожий на Луи хотя бы как кузен на кузину. Удивительно, что Карлу достался тот уникальный ракурс - освещение, удаление, противоестественная мимика атакующего, который делал из некоего Арнольда Вере даже не фоторобот, а точную копию Луи. Объясняя это дело, Жануарий не исключил бы вмешательства сверхъестественных сил.
Карл в этом вмешательстве тоже не усомнился по одной причине - сегодня утром у него уже были четыре сеанса узнавания, которым он сначала не придал, а потом придал сразу больше, чем нужно, значения.
Престарелый английский лучник в полрта улыбнулся ему и подмигнул в точности так, как это любила делать покойная матушка Изабелла.
Тевтонский ксендз без имени был запущенным близнецом холеного Жермона Д'Авье. Интересно, он ещё жив или его уже превратили в монументальную скульптуру и показывают солидным турецким туристам в родосской галерее?
Наконец, снова какой-то лучник, совсем молоденький парень, имел сходство с ним самим в бытность графом Шароле на том самом медальоне, с которым потом не расставался батюшка Филипп и который он едва не посеял, когда укладывал Шато де ла Брийо на спину скотине, что отвезла рубаку в предпоследний путь.
И, наконец, какое-то плохо вооруженное ничтожество из арьербана. Карл не мог понять, на кого оно (он?) так похоже, но что его двойника он тоже знал, сомнений не было. Ах да, это Бало, подмастерье искушенного Рогира.
Наконец-то французы, бургунды и англичане слились воедино. Не так, как сливаются капельки ртути, но как лимонный сок и парное молоко - скоро будет творог.

4

В этом бою Карла охраняли и это было заметно. Когда Карл хотел подраться, девять человек охраны расступались коридором и объект, который удостоился чести быть зарубленным лично герцогом Карлом, попадал в поле действия герцогского клинка.
Отбракованных брали на себя удалые bodyguards. Ратные труды Карла смотрелись совсем не так анекдотично, как околотолстовское "пахать подано", зато его появление на поле боя существенно воодушевляло полки на мотив "и мой сурок со мною". И полки валили на врага, словно бы объевшись белены напополам с озверином. Как это лестно! Карл под охраной плечистых холуев, пускай. Но ведь он подвергает свою жизнь опасности! "А я, между прочим, её тоже подвергаю", - ядно констатировал лучник Жан Цыган, который физически не выносил, когда при нем одобрительно отзывались о ком бы то ни было. "Ну ты сказану-ул! То ж ты, а то - герцог", - одернул брюзгу Пьер и был прав.
Карл и его мясная броня оказались в гуще сечи. Компостный земной дух схлестнулся с соленым запахом крови и водорослей (но откуда?). В глазах телохранителей заплясали искорки. Один Карл не почувствовал обычного прилива сил. Он апатично звенел клинком о чужой клинок и обреченно ждал, когда это закончится.
И всё-таки! Бесхарактерный Людовик никогда так не делал. А Карл делал, меланхолически вспоминая времена, когда позволял себе не только воевать самолично, но и воевать, не имея телохранителей. Тогда он был молод, не был герцогом и... откровенно говоря, всякие предчувствия его тогда не томили.
Кстати, Карл не знал, что на самом деле телохранителей было вдвое больше, чем девять. Остальных втихаря из своих денег оплачивала Маргарита. "Если с вашим герцогом что-то случится, всех до единого сварю в оливковом масле, не пожалею". Всем было ясно, что "не пожалею" практичной герцогини относилось к маслу, остальное вообще не обсуждалось.



Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 [ 44 ] 45 46 47 48
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?

 

ВЫБОР ЧИТАТЕЛЯ

главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

СЛУЧАЙНАЯ КНИГА
Copyright © 2004 - 2018г.
Библиотека "ВсеКниги". При использовании материалов - ссылка обязательна.