read_book
Более 7000 книг и свыше 500 авторов. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

Литература
РАЗДЕЛЫ БИБЛИОТЕКИ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ КНИГ

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ АВТОРОВ

ПАРТНЕРЫ



ПОИСК
Поиск по фамилии автора:

ЭТО ИНТЕРЕСНО

Ðåéòèíã@Mail.ru liveinternet.ru: ïîêàçàíî ÷èñëî ïðîñìîòðîâ è ïîñåòèòåëåé çà 24 ÷àñà ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ
По всем вопросам писать на allbooks2004(собака)gmail.com



бы я казаться самым лучшим особе, избранной мною среди всех?" В духовной
жизни Рауля Натана царит беспорядок, который он сделал своею вывеской. Его
внешность не обманчива: талант его напоминает бедных девушек, работающих в
домах у мещан "одной прислугой". Сперва он был критиком, и критиком
замечательным; но это ремесло показалось ему шарлатанством. Его статьи
стоили книг, говаривал он. Соблазнили его было театральные доходы, но,
будучи неспособен к медленному и кропотливому труду, которого требует
построение пьесы, он вынужден был взять в сотрудники одного водевилиста, дю
Брюэля, и тот инсценировал его замыслы, всегда сводя их к доходным, весьма
остроумным вещицам, всегда написанным для определенных актеров и актрис. Они
вдвоем создали Флорину, актрису, делающую сборы. Стыдясь этого соавторства,
напоминающего сиамских близнецов, Натан единолично написал и поставил во
Французском театре большую драму, провалившуюся со всеми воинскими почестями
под залпы уничтожающих рецензий. В молодости он уже искушал однажды великий,
благородный Французский театр великолепной романтической пьесой в духе
"Пинто", в ту пору, когда неограниченно царил классицизм; в Одеоне три
вечера подряд так бушевали страсти, что пьеса была запрещена. Вторая пьеса,
как и первая, многими признана была шедевром и доставила ему большую
известность, чем доходные пьесы, написанные в сотрудничестве с другими
драматургами, но эта известность ограничивалась кругом знатоков и людей
подлинного вкуса, к голосу которых мало прислушивались. "Еще один такой
провал, - сказал ему Эмиль Блонде, - и твое имя будет бессмертно". Но,
покинув этот трудный путь, Натан по необходимости вернулся к пудре и мушкам
водевиля восемнадцатого века, к "костюмным пьесам" и инсценировкам ходких
романов. Тем не менее он считался крупным талантом, еще не сказавшим своего
последнего слова. Впрочем, он уже взялся за высокую прозу и выпустил три
романа, не считая тех, которые он, точно рыб в садке, хранил под рубрикой:
"готовится к печати". Одна из трех изданных книг, первая, - как это бывает
со многими писателями, способными только на первое произведение, - имела
необычайный успех. Эту вещь, неосмотрительно напечатанную им раньше других,
- он по всякому поводу рекламировал как лучшую книгу эпохи, единственный
роман века. Он, впрочем, горько сетовал на требования искусства; он был
одним из тех, кто особенно старался собрать под единым знаменем Искусства
произведения всех его родов - живописи, ваяния, изящной словесности,
зодчества. Он начал со сборника стихотворений, который дал ему право войти в
плеяду модных поэтов, особенно благодаря одной туманной поэме, имевшей
довольно большой успех. Вынуждаемый безденежьем к плодовитости, он переходил
от театра к прессе и от прессы к театру, разбрасываясь, размениваясь на
мелочи и неизменно веря в свою звезду. Таким образом, слава его не была в
пеленках, как у многих выдохшихся знаменитостей, поддерживаемых лишь
эффектными заглавиями еще не написанных книг, которые не столько нуждаются в
изданиях, сколько в издательских договорах. Рауль Натан действительно был
похож на гениального человека; и если бы он взошел на эшафот, как этого ему
даже хотелось иной раз, он мог бы хлопнуть себя по лбу, подобно Андре Шенье.
При виде ворвавшейся в правительство дюжины писателей, профессоров,
историков и метафизиков, которые угнездились в государственном механизме во
время волнений 1830 - 1833 годов, в Натане зашевелилось политическое
честолюбие, и он пожалел о том, что писал критические, а не политические
статьи. Он считал себя выше этих выскочек, их удача внушала ему жгучую
зависть. Он принадлежал к тем всему завидующим, на все способным людям,
которым каждый успех кажется украденным у них и которые, расталкивая всех,
устремляются в тысячу освещенных мест, ни на одном не останавливаясь и вечно
выводя из терпения соседей. В это время он переходил от сен-симонистских к
республиканским взглядам, быть может, для того, чтобы вернуться к
сторонникам существующей власти. Он высматривал себе кость во всех углах и
разыскивал надежное место, откуда бы можно было лаять, не боясь побоев, и
казаться грозным; но, к стыду своему, он видел, что не вызывает к себе
серьезного отношения со стороны прославленного де Марсе, стоявшего в ту пору
во главе правительства и нимало не уважавшего сочинителей, у которых не
находил того, что Ришелье называл духом последовательности, или, точнее,
последовательности идей. Впрочем, всякое министерство приняло бы в
соображение постоянное расстройство в делах Рауля. Рано или поздно
необходимость должна была заставить его подчиниться условиям, вместо того
чтобы их диктовать.
Подлинный характер Рауля, тщательно им скрываемый, согласуется с ролью,
которую он играет в обществе. Он искренний актер, крайний себялюбец, готовый
применить к себе формулу "государство - это я", и весьма искусный
декламатор. Никто не умеет лучше изображать чувства, кичиться поддельным
величием, наводить на себя нравственную красоту, возвышать себя на словах и
прикидываться Альцестом, поступая, как Филинт. Его эгоизм прикрывается
броней из размалеванного картона и часто достигает втайне намеченной цели. В
высшей степени ленивый, он работает только подгоняемый нуждой. Усидчивая
работа, необходимая для создания монументального произведения, ему
незнакома; но в пароксизме ярости, когда уязвлено его тщеславие, или в
критический момент, вызванный преследованиями какого-нибудь кредитора, он
перескакивает через Эврот, он платит по крупнейшим обязательствам, учтенным
под залог таланта. Затем, усталый, восхищенный тем, что у него кое-что вышло
из-под пера, он снова становится рабом парижских удовольствий. Когда нужда
предстает перед ним в самом страшном своем образе, он слаб, он опускается и
компрометирует себя. Движимый ложным представлением о величии и о своем
будущем, для которых он взял мерилом большую Карьеру одного из бывших своих
товарищей, на редкость даровитого человека, выдвинутого Июльской революцией,
он позволяет себе по отношению к любящим его людям, когда надо выйти из
затруднения, варварские сделки с совестью, погребенные среди тайн частной
жизни и не вызывающие ни толков, ни жалоб. Его душевная пошлость,
бесстыдство его рукопожатий, которыми он обменивается со всеми пороками,
всеми бедствиями, всеми предательствами, всеми убеждениями, сообщили ему
неприкосновенность, словно конституционному монарху. Какой-нибудь грешок,
соверши его человек, уважаемый за свои высокие достоинства, вызвал бы
всеобщее негодование; Натану он сходит с рук; не слишком честный поступок
ему почти не ставится в вину: извиняя его, всякий сам себя извиняет. Даже
те, кто склонен его презирать, протягивают ему руку, боясь, что он может
понадобиться им. У него столько друзей, что ему хотелось бы иметь врагов.
Кажущееся добродушие, которое прельщает новичков, но прекрасно уживается с
предательством, которое все себе позволяет и все оправдывает, громко кричит,
получив оскорбление, и прощает его, - один из отличительных признаков
журналиста. Это "панибратство" разъедает самые прекрасные души: оно
покрывает ржавчиной их гордость, убивает жизненное начало великих
произведений и освещает умственную низость. Требуя от всех такой же дряблой
совести, иные люди заранее подготовляют прощение своим изменам и
ренегатству. Вот как наиболее просвещенная часть общества становится
наименее почтенной. С литературной точки зрения, Натану недостает стиля и
образования. Подобно большинству молодых честолюбцев в литературе, он
изливает на бумаге запас сведений, которых нахватался накануне. У него нет
ни времени, ни терпения писать; он не наблюдал, но он слушает. Неспособность
построить крепкий, обдуманный план он искупает, пожалуй, огнем рисунка. Он
мастер "по части страстей", как гласит словечко литературного жаргона,
потому что в страсти все правдиво, между тем как назначение гения - находить
среди случайностей правды то, что должно казаться вероятным каждому. Вместо
того чтобы будить идеи, его герои - это возвеличенные индивидуальности,
возбуждающие только беглую симпатию; они не связаны с великими вопросами
жизни и, значит, не представляют собою ничего; но он поддерживает интерес
живостью мысли, удачными находками; бильярдный игрок сказал бы, что он
"берет шары фуксом". Он непревзойденный мастер ловить на лету идеи,
проносящиеся над Парижем или Парижем пущенные в ход. Своею плодовитостью он
обязан не себе, а эпохе; он живет обстоятельствами и, чтобы подчинить их
себе, преувеличивает их значение. Наконец он неискренен, его фраза лжива. В
нем что-то есть от фокусника, как говорил граф Феликс. Его чернильница стоит
в будуаре актрисы, это чувствуется. Натан являет собою образ современной
литературной молодежи, ее поддельного великолепия и ее подлинного убожества;
для нее характерны легковесные красоты Натана и его глубокие падения, его
кипучая жизнь, полная нежданных превратностей судьбы и негаданных триумфов.
Это поистине дитя нашего пожираемого завистью века, в котором тысячи
соперников, под прикрытием политических систем, всеми своими обманутыми
надеждами выкармливают себе на потребу гидру анархии; домогаются богатства
без труда, славы без таланта, успеха без усилий, а по вине своих пороков
кончают тем, что после всех попыток бунта, после всех схваток с жизнью
существуют на подачки казны по благоусмотрению властей. Когда столько
молодых честолюбцев, пустившись в путь пешком, назначают себе общее место
встречи, то происходят состязания жаждущих успеха, несказанные несчастья,
ожесточенные битвы. В этом страшном бою победа достается самому неистовому
или самому ловкому эгоизму. Пример внушает зависть, его оправдывают, ему
следуют. Когда в качестве врага новой династии Рауль появился в салоне г-жи
де Монкорне, его дутое величие было в расцвете. Он принят был как
политический критик всех этих де Марсе, Растиньяков, Ларош-Гюгонов, вошедших
в правительство. Жертва своих роковых колебаний, своего отвращения к
искательству, Эмиль Блонде, который ввел Натана в эклектический салон,
продолжал играть роль насмешника, ни на чью сторону не становился и со всеми
поддерживал связи. Он был другом Рауля, другом Растиньяка, другом Монкорне.
- Ты политический треугольник, - сказал ему со смехом де Марсе,
встретившись с ним в Опере, - эта геометрическая фигура подходит только
богу, которому нечего делать; честолюбцы же должны двигаться по кривой линии
- это кратчайший путь в политике.
На расстоянии Рауль Натан казался прекрасным метеором. Мода одобрила
его манеры и внешность. Взятый напрокат республиканизм наделил его
янсенистской резкостью, свойственной борцам за народное дело, - он над ними
смеялся в душе, - не лишенною в глазах женщин обаяния. Женщины любят творить
чудеса, ломать скалы, плавить бронзовые с виду характеры. И так как
моральный туалет у Рауля гармонировал в ту пору с его костюмом, то он должен
был стать и стал для Евы, пресыщенной своим раем на улице Роше, тем



Страницы: 1 2 3 4 5 6 [ 7 ] 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?

 

ВЫБОР ЧИТАТЕЛЯ

главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

СЛУЧАЙНАЯ КНИГА
Copyright © 2004 - 2022г.
Библиотека "ВсеКниги". При использовании материалов - ссылка обязательна.