read_book
Более 7000 книг и свыше 500 авторов. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

Литература
РАЗДЕЛЫ БИБЛИОТЕКИ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ КНИГ

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ АВТОРОВ

ПАРТНЕРЫ



ПОИСК
Поиск по фамилии автора:


Ðåéòèíã@Mail.ru liveinternet.ru: ïîêàçàíî ÷èñëî ïðîñìîòðîâ è ïîñåòèòåëåé çà 24 ÷àñà ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ
По всем вопросам писать на allbooks2004(собака)gmail.com



Я громко шмыгнул носом. Бармен в интербригадовской пилотке присматривался пытливо. А потом сделал едва заметный, но для меня вполне отчетливый знак кому-то. Плохо, если вышибале. Шум, скандал и драка не входили в комплекс первоочередных мероприятий. Но я чувствовал: нет. Кто-то меня откуда-то слушал, и слушал со все возрастающим интересом. Я не мог понять, кто. Просто: из пространства прилетало ощущение подставленного уха. Ухо росло.
- Или за кордон линяют - так лучше бы они тут в дурке гнили, лучше бы сдохли в ней! Ох, ненавижу! Этих - вообще ненавижу! Ехал бы, да и лечился! Нет, дорого!... А потом, свеженьки??, с иголочки - драп-драп! За долларами.... Творец! Чего он там натворит? Против меня же, против нас же всех и натворит!
Я смотрел в стол, одной рукой подпирая съехавшую на ухо щеку, другой вертя и крутя стопку. Я бубнил. Долго бубнил. Запели снова, и умолкли снова, но я уже не прерывался на пустяки, а вовсю беседовал с самым замечательным, самым понимающим собеседником на свете - с самим собой. Разговор шел вовсю; я то умолкал, мотая головой и соглашаясь, то снова высказывал свое мнение. Язык у меня заплетался, и в глотке клокотали сухие слезы злой мужской обиды.
- Эгоисты. Тщеславные, самовлюбленные, на весь свет обиженные, а на свою страну - больше всего. Недодали им, понимаете! Все им всегда недодали! Они только всем додали... Вожусь из года в год с ними. А они - мелкая тварь. Ты их лечи! А они потом либо кутить до одури, либо за бугор, они умные, только ты дурак...
Просеивание, господа, просеивание и процеживание! А дальше уже операция как операция - тщательно спланированный случайный контакт, провокация - гонись за мной, не то уйду; потом зацеп и раскрутка....
Впрочем, до зацепа ещё далеко... А до раскрутки и подавно.
Выйти на врага надо. Но подсечь он должен тебя сам - уверенный, что это его инициатива. Что это ОН ловко пользуется счастливой случайностью, а ты - подвернувшийся лох.
Есть в Крыму такая порода деревьев - лох серебристый. Один растет прямо у могилы Волошина на горе над Коктебелем. Мы были там с Кирой, и когда она обогатила меня этим знанием, я, помню, подумал, неуместно хихикнув: вот ведь подходящая кликуха для покойника и вообще для всех титанов культуры серебряных предоктябрьских лет. А почему, собственно, только тех лет? Едва ли не все наши таланты... м-да.
Вот только кто не серебристые лохи - те почему-то мигом начинают учеными обезьянками приплясывать то перед Гипеу, то перед первым попавшимся кошельком поувесистей...
За спиной у меня возник и встал столбом появившийся, кажется, откуда-то из подсобки человек; я ощутил его появление, но не поднял головы и даже не прервался.
- Как дальше работать с ними, как? Ведь тошнит...
- Товарищ, у вас не занято?
Молодой. Симпатичный. Дюжий весьма и весьма. Не хотел бы я с ним схватиться.
Особенно в теперешнем состоянии. Максимально неопрятно, но словно бы с максимальным напряжением интеллекта и воли беря себя в руки, я вытер ладонью подбородок и нетвердо поднял голову.
- Да... да, пожалуйста, - ответил я, стараясь говорить внятно. В руках у гостя был двухсотграммовый графинчик с коньяком, пустая рюмочка и тарелка с чем-то холодным мясным. - Пожалуйста.
Он сел. Капнул себе коньяку из графина.
- Мне очень неудобно, - сказал он, - вам мешать, вы явно хотели побыть один. Но некуда.
- Ах, оставьте, товарищ, - сказал я. - Оставьте! Пор-рядок.
Я выглядел, как человек, который от отчаяния распахнулся на миг, уверенный, что никто его не видит и не слышит, но тут же принялся, путаясь в собственных пальцах, вновь застегиваться.
- У вас неприятности? - осторожно спросил парень.
- Хуже, - ответил я. - Хуж-же! Неблагодарность!
- Товарищ! - взмахнул рукой парень и проворно плеснул мне коньячку. - Да если из-за этого всякий раз переживать и мучиться! Давайте выпьем чуть-чуть. За то, чтобы они нас не доставали.
- Всегда давайте, - согласился я, и мы чокнулись. Коньячок пролетел амурчиком.
- Геннадий, - сказал парень слегка перехваченным голосом, и протянул мне руку через стол.
- Антон, - икнув, ответил я. Мы обменялись рукопожатием. Да, весьма дюжий.
- Я вас прежде здесь не видел, - сказал он, принявшись разделывать свой ломоть. - Как вам это кафе?
Я обвел мерцающие в сумерках портреты и лозунги умильным взглядом.
- Как в детстве... Парень улыбнулся.
- Случайно набрели?
- Не совсем. Пациент один... посоветовал, - я желчно скривился. - Сволочь. Сидит и поет: бандьера росса! Ни бэ, ни мэ, а это вот - поет. Говорят, последнее впечатление перед тем, как надрался вусмерть. А потом менты ему по башке звезданули... В вытрезвоне. Поет теперь. Уче-оный! Гнида... Трус. Сиэтл ему подавай! Тут из последних сил... с ним... а ему - Сиэтл!
- Странный случай. И больше ничего?
- Нич-чего. Не узнает, не реагирует. С кем был, о чем говорил - ни гу-гу. Пьянь. Аванти, дескать, популо... Попандопуло... Ру-у, ру-у... бандьера... Мар-разм! Мы на него три недели угробили! - я, будто с удивлением, тронул кончиками пальцев свою опустевшую бутылку. - Вот блин, трезветь не хочется.
- А вы не трезвейте, - посоветовал Геннадий. - Время от времени человек должен разрешать себе расслабиться, иначе... В тридцать лет от инфарктов умирают.
- Умирают, - мотнул я головой. - От чего нынче только не умирают.
- Да, правда, - ответил он, с аппетитом жуя. Я отпустил бутылку и сказал:
- Не... Хватит.
- Ну, вот, - покаянно проговорил парень. - Я, похоже, все-таки перебил вам настроение. Может, ещё по одной? - торопливо предложил он, видя, что я неопределенно заворочался на стуле, пытаясь на ощупь вспомнить, как с него встают. Он категорически не хотел, чтобы я уходил.
- Нет, - выговорил я. - Буду тормозить. Не казнитесь, товарищ... Геннадий. Все в порядке. Все в порядке. Мне действительно... Только хуже будет. Знаете, какая злость берет на утонченных! - я от полноты чувств скребанул себя скрюченными пальцами по груди. Шерсть свитера захрустела. - Сам в Америку собрался, дерьмо... Вот ему Америка!
Я поднялся и стал падать, куролеся в воздухе руками. Парень переиграл и выдал себя. Он заботливо меня поддержал - но, ничего не опрокинув и даже не задев, с такой выверенной неторопливой плавностью вдруг оказался уже не за столом сидя, а стоя, и там, где надо, что за версту запахло профессионалом. Я поблагодарил и зигзагом двинулся к гардеробу. Я узнал все, что хотел, и сделал все, что хотел. Парень смотрел мне вслед, и бармен смотрел мне вслед. Уютный сумрак мягко и задушевно пел: "Жила бы страна родная - и нету других забот..."
Гонись за мной, не то уйду. Не погонится сейчас - придет потом. Мне оставалось только ждать. Протрезветь и ждать. Выжить и ждать. Этот тактичный милый парень вчера в паре с кем-то, мне неизвестным, убил человека, вышедшего из этого самого кафе. Скорее всего, человек тот был - Коля Гиниятов. А может быть, и... Неловко продевая размякшие руки в рукава куртки, я ещё раз прислушался к своим ощущениям. А может быть, и Венька.

Дискета Сошникова
В третьей четверти прошлого века Запад отчетливо столкнулся с угрозой утраты большинством населения смысла жизни. Опасность мельтешения вокруг сиюминутных микроавторитетов была наконец понята.
Никсон, публично: "Мы богаты товарами, но бедны духом!"
Понадобились идеалы покрупнее. Демократия, например. Тогда и начала широко культивироваться мессианская концепция Народа-Демократияносца - ничем, по сути, не уступающая миллион раз осмеянному мессианству большевиков.
Потому и рвутся они - может, даже непроизвольно, может, подчас даже наперекор собственному рассудку - к мировому господству. Не могут они действовать иначе, нежели под давлением парадигмы "мы - самые сильные, самые умные, самые богатые", а она подразумевает одну-единственную масштабную государственную задачу: подчинение Ойкумены. Не приведи Бог, подчинят - тогда на протяжении одного, от силы двух поколений скиснут от наркотиков, потому что задача окажется выполненной, а ничего иного, менее материального и утилитарного, эти духовные преемники великих гангстеров и истребителей индейцев придумать наверняка окажутся не в состоянии. Как служить демократии, если ты не юрист, не сенатор? Да самое верное - учить демократии грязных азиатов и прочих дремучих русских. То есть в первую голову тех, чьи социально-политические механизмы наилучшим образом способны функционировать лишь в иных, отличных от евроатлантических, ценностных координатах.
Но ни в коем случае по-настоящему так и не выучить. Потому что, не дай Бог, они и впрямь выучатся, создадут у себя стабильные режимы и постараются начать жить комфортно, как при демократиях положено. А тогда настоящим-то демократиям никаких ресурсов не хватит.
Значит, пусть сытые и благодушные обыватели, окрыленные любовью к людям, с искренним чувством глубокого удовлетворения пакуют посылки с гуманитарной помощью для жертв посттоталитарной неразберихи, пусть солдатики от души геройствуют, на крыльях крылатых ракет неся демократию, куда прикажут. Государственные мужи и дамы твердо знают, что задачей любых видов воздействия (от посылок до бомбежек) на тех, кто не успел войти в так называемый "золотой миллиард", является разрушение у них всех сколько-нибудь сильных и самостоятельных властных структур и недопущение их возрождения - ни в традиционном виде, ни в модернизированно-демократическом - в преддверии близящегося Армагеддона. Ведь Армагеддон этот будет не финальной схваткой Добра и Зла, но всего лишь финальной схваткой за остатки природных ресурсов, за сырье для изготовления продуктов удовлетворения простеньких, но чрезвычайно обширных потребностей налогоплательщиков. И самое разумное, самое дешевое, самое бескровное - выиграть эту схватку ещё до её начала.
Ничего в такой политике нет зазорного. Государство обязано заботиться о своем народе, и уж по остаточному принципу, если эта второстепенная забота не входит в противоречие с первой - может заботиться о народах остальных. Альтруизм может быть свойствен отдельным людям, но не государствам. Ведь альтруист в той или иной степени жертвует собой ради другого, и тут он в своем праве, если ему так нравится. Но государству-альтруисту пришлось бы жертвовать своим народом ради других народов.
Значит, тот или иной человек у власти жертвовал бы не собой ради других, но другими ради третьих - а вот чужими жизнями, вдобавок жизнями людей, которые тебе доверились и за которых ты в ответе, этак распоряжаться уже безнравственно. Да вдобавок и неразумно: жертвовать народом, который тебя кормит и которым ты правишь - ради народа, которым правишь не ты и который кормит не тебя.
Кстати: опять-таки уникальность - единственная нация в мире, которая несколько раз совершала эту благородную с виду безнравственность и глупость: мы. Заставь дурака Богу молиться - он лоб разобьет.
Вечный позор в мире сем, равно как и адские сковороды посмертно, тем вождям, которые ещё во времена относительного могущества и благосостояния СССР все ресурсы величайшей и богатейшей страны кинули на производство всевозможных армад.
Получилось: душу любого среднего подростка или призывника можно стало купить за джинсы, любого майора, инженера или литератора - за дубленку для жены, любого генерала, министра или секретаря обкома - за комфортабельную дачу. При том, что ВНУТРИ СТРАНЫ не производилось, по сути, ни джинсов, ни дубленок, ни бытовой техники для домашнего комфорта! С них, с тех вождей все началось, а не с перестройки и не с Беловежской пущи.
Ведь не от недостатка патриотизма простые советские люди, от души радовавшиеся за Гагарина и Кастро больше, чем за самих себя, начали бегать, скажем, за импортной обувью - а оттого, что в отечественной было больно и уродливо ходить. И ещё оттого, что начальство уже тогда принялось щеголять во всем импортном - им за вредность их работы это полагалось от государства.
В таких условиях только дурак не купил бы их на корню со всеми их лучшими в мире танками. Даже и покупать не надо, сами ответственные работники вздыхали: Европа, о-о! Америка, о-о! Ну, а простых смертных уже начальники, в свою очередь, приучили к подкупу, раскидывая заказы на заводах и в НИИ: на заработанные деньги цейлонский чай купить нельзя, но получить от партии как благодеяние, как подачку за верность - можно.
А теперь изумляемся, что процвела коррупция! Конечно, процвела! Бесчисленные танки, так и не принеся Отечеству ни безопасности, ни величия, пошли в переплавку (что требует новых усилий, но отнюдь не вдохновляет на новые трудовые подвиги), ботинок и дубленок своих все равно так и не появилось - зато появилась демократия.
А они там, вдали, точно знают, что такое должна быть наша демократия!
Кучка бандитов провозгласила суверенитет и выпустила кишки тем, кто попытался их урезонить - демократия. ОМОН подъехал и пульнул в ответ - тоталитаризм. Порнографию или секты пытаются ограничить - тоталитаризм, бомбами его... а если и не бомбами, так перестанем денег давать - для начальства это хуже бомб.
Противодействовать экономическому и культурному подавлению со стороны Запада при нынешнем мировом раскладе золотишка и харчей можно, лишь подавляя в той или иной степени собственные демократические институты. Если правительство не поймет этого и не сделает этого сверху, с осторожностью и тактом, в равной степени для всех - оно неизбежно вызовет к жизни патриотический и, уж как водится, наряду с ним - псевдопатриотический, экстремизм, который начнет ограничивать демократию уже по-своему, снизу, в соответствии со своими представлениями и выборочно.
Люди честные, ответственные, ориентированные на традиционные идеалы - по сути, опора страны - вынуждены будут защищать ценности своей культуры НЕЛЕГАЛЬНО. С юридической точки зрения они начнут становиться преступниками, а затем и срастаться с настоящими преступниками - потому что заниматься преступной деятельностью, не вступая в контакт и не переплетаясь с уже наличествующим преступным миром, невозможно.
Рабочие не отдают свой завод неприметно купившим его по бросовой цене иностранцам - преступники, хулиганье. Инженер прячет дома уникальный прибор, который по невесть кем и зачем заключенному договору он обязан демонтировать - преступник, вор. И так далее. И при этом с постной миной: все по закону, никакого произвола. У нас правовое государство.
Государство это рискует таким образом выпихнуть в криминал свой последний оплот и последнюю надежду.
Впрочем, если страна и впрямь продана уже вся, именно так власти и будут поступать.
Камо-но Тёмэй: У кого могущество - тот и жаден; кто одинок, - того презирают; у кого богатство, - тот всего боится; кто беден - у того столько горя; кто поддерживает других - раб этих других; привяжешься к кому-нибудь - сердце станет не твоим; будешь поступать, как все, - самому радости не будет; не будешь поступать, как все, - станешь похож на безумца.

7. Хмурое утро
Разумеется, поутру голова у меня, мягко говоря, не лезла ни в какие ворота. Ни в прямом смысле, ни в переносном. Помимо вполне объяснимого пульсирования травмированных мозговых сосудов я ощущал под черепом некий часто и неритмично бьющий колокол. По ком звонит колокол? Ох, не спрашивай: он звонит по тебе. Об тебя. Бум-бум-бум! Как показала экспертиза, череп был пробит изнутри.
Некоторое время я, не открывая глаз, только морщился и крутился, пытаясь уложить башку поудобнее, пока не сообразил, что это просто капель за окном. Вот те раз, я в бессознанке до весны провалялся, что ли, подумал я, пытаясь, будто заботливый комвзвода - солдатиков перед атакой, приободрить себя шуткой перед тем, как сбросить ноги на пол. Славно кутнул... Я уже сообразил, что питерскую погоду опять развернуло на сто восемьдесят, и мягко светящийся пушистый покров, столь элегически укутавший город вчера, истекает теперь горючими слезами от обиды и превращается в бурую грязь.
Первым делом две таблетки растворимого аспирина. Так. Не будем ждать, пока пузырьки совсем осядут, пусть внутри шипит - хуже не станет. Теперь - в душ. Обычные полчаса утреннего рукомашества и дрыгоножества мы нынче, увы, отменим по техническим причинам. Хорошее выражение все-таки: рукомашество и дрыгоножество, я его от па Симагина ухватил, а он откуда - не ведаю, вроде бы вычитал где-то... Пять минут кипятка, минута ледяного. Потом снова пять минут кипятка и снова минута ледяного. Голову отпустило, но слегка зажало сердце. Совсем хорошо. Как сказали бы вчерашние веселые вариаторы стихов и песен: давай, миокард, потихонечку трогай... Вредная у нас работа. А откуда, кстати, цитатная основа? Ожесточенно шкуря и наждача себя грубым полотенцем, я рассеянно рылся на свалке памяти. Да, это с одной из маминых - вернее, ещё бабушкиных - доисторических грампластинок, которые я так любил слушать в ранней молодости: давай, космонавт, потихонечку трогай. Как там дальше? И песню в пути не забудь.
Я, не особенно задумываясь, негромко замурлыкал себе под нос первое, что взбрело на ум и, лишь заливая кипятком растертую с сахарным песком растворяшку, сообразил, что пою-то я ту самую "Бандьеру". Тьфу! Первый симптом, что ли? Опоили Янычара?
Безудержное цитирование - верный признак алкогольного отравления. Но специфика ситуации заключалась в том, что именно алкогольное отравление, в отличие от иных, я мог в то утро рассматривать, как счастливый жребий. Раз в состоянии цитировать, стало быть, что-то помню. Стало быть, меня пока не того. Словом, если у вас долго и сильно болит голова - радуйтесь: вам её ещё не удалили. Если это, конечно, не фантомные боли.
Сегодня кончался столь лихо оплаченный мною срок пребывания Сошникова под присмотром жалкого и алчного Никодима. Помимо того, что мне надлежало непременно заехать в больницу, следовало подумать и над тем, куда везти Сошникова оттуда. Хотя, собственно, вариантов было один: к себе. Жена бывшая не возьмет ни за какие доллары. Прощупать иные медицинские заведения города я физически не успею, такие дела в одночасье не делаются. Наваливать, скажем, на Киру - исключено. Мама с па Симагиным не отказали бы, и действительно сделали бы все в лучшем виде, людей заботливее не видел свет, но - неловко.
Здесь у меня две комнаты. Постелю ему в бывшей бабушкиной. А там видно будет.
Долго я с ним, однако, не протяну. Некогда, мотаться-то мне предстоит изрядно. Если все пойдет нормально. А если со мной что-то... тьфу-тьфу-тьфу... Он же один в пустой квартире с голоду помрет. М-да, придется думать.
Что у нас ещё на сегодня? Нет, ничего. Ждем-с. Когда придут-с.
В больницу было рано, и я присел к ноутбуку почитать Сошникова дальше.
Я читал и все больше поражался, насколько вовремя - до издевки вовремя - попала ко мне сошниковская дискета. Еще до "Бандьеры" я воспринимал бы её совсем иначе. Равнодушней. А теперь перед глазами у меня маячили во всей своей неприглядности, тошнотворности даже - и в то же время во всей своей плачевной трогательности - вчерашние кумачи. Я, кажется, требовал от Сошникова предсказательной силы? Ее есть у него. Вот: люди, ориентированные на традиционные идеалы, будут защищать их нелегально.
С бодуна только и анализировать этакие проблемы. Пошибче пива оттягивает.
Между прочим, мы тоже нелегально защищаем вполне традиционные, ещё докоммунистические идеалы: уважение к талантам, сострадание к убогим.
Это что же, стало быть, я, ни много ни мало, функционирую... как бишь... в рамках парадигмы православной цивилизации? Ни фига себе пельмешечка. Изумление сродни изумлению господина Журдена: это что же, я, оказывается, всю жизнь разговариваю прозой? А я ещё понять не мог толком: зачем, дескать, я во все это ввязался? Дескать, просто нравится мне, и все. А оно вон чего: парадигма.
Вот прекрасная была бы цель для государства: обеспечение невозбранных возможностей творчества для своих серебристых лохов. Для малахольных, как выражалась сошниковская бывшая, гениев. Содержание для них этаких домов призрения. Пусть бы они там вне хлопот о БЫТЕ И СБЫТЕ творили, что им в голову взбредет...
Впрочем, эти дома уже были, и назывались шарашки. Не все так просто.
А станет ли Отчизна выпихивать нас в криминал?
Закона подходящего нет. Не приходило в голову творцам уголовных кодексов, что отыщутся этакие вот гуманисты. Впрочем, если возникнет желание... Коли обнаружат нас и захотят пресечь - мигом найдут статью. Дело нехитрое и, не побоюсь этого слова, привычное. Блаженных упекать - не с мафией бороться. Веселый разговор.
Поколебавшись, я решил двигаться в больницу на машине. Я уже достаточно прочухался, чтобы это не было слишком рискованным - не более, чем всегда; а ехать назад с Сошниковым в метро и троллейбусе мне совершенно не улыбалось. Формально оставались ещё леваки, акулы, как выражался Кирин отец, частного извоза - но у меня было сильное подозрение, что когда на руках у меня окажется столь живописный трудящийся, как Сошка, они от нас примутся, не замечая светофоров, зайцами порскать.
Ехал я максимально осторожно. Чудовищные контейнеровозы и автобусы с остервенелым рыком, норовя всех расплющить и одним остаться, чадили дизелями и, будто дождевальные установки, развешивали в воздухе густые облака липкой взвеси, надежно залеплявшей стекла - подчас я ощущал себя летящим в коллоидном тумане пилотом Бертоном из столь любимого па Симагиным "Соляриса"; а к слепым полетам я нынче на редкость не был склонен. Если Бертон накануне полета за Фехнером усидел бутыль водки да коньячком полирнул, ясно, какой такой разумный Океан ему мерещился... От дизелей я шарахался плавно и без ложной гордыни. Но зато, вспомнив читанные в юности детективы, малость поиграл в обнаружение хвоста.
Ничего я не обнаружил из ряда вон выходящего. Копчик как копчик. А вот доктор Никодим меня поразил.
Я действительно нашел его на отделении. Больница была как больница - тесный душный лабиринт, пропахший нечистой кухней и несвежей пищей, и неопрятные люди в мятых несоразмерных халатах. Процедурная напротив туалета, столовая напротив кабинета рентгеноскопии...
- Ага, - деловито сказал Никодим, углядев, как я приближаюсь. - Я вас ждал. Идемте на лестницу, там курить можно. Я боялся с вами разминуться и не курил, а очень хочется.
Мы вышли на лестницу, где на площадке между этажами, прикрученная проволокой к перилам, косо висела застарелая, в корке и напластованиях пепла, жестянка из-под какого-то лонг-дринка. В распахнутую перекошенную форточку садил сквозняк. Несколько раз нервно щелкнув своим "Крикетом" - то пламя сбивало тягой сырого ветра, то не попадал огнем в сигарету - Никодим поспешно закурил. Пальцы у него дрожали, будто это он вчера бухал, а не я. На его худом, костистом лице с плохо пробритым подбородком изобразилось блаженство.
- Ну вот, теперь я человек, - сообщил он и с энтузиазмом шмыгнул носом. - Да и отвлекать здесь не будут. Значит, так. Ничего я не нашел. И так, и этак... Никак.
- Вот тебе раз, - после паузы ответил я.
- Это ничего не значит, - нетерпеливо проговорил Никодим. - Вернее, это значит только, что вся дрянь мгновенно вывелась. Это значит, что ваш друг и вы - а с вами за компанию, вероятно, и я - классно влипли.
- Не понимаю.
- Чего тут не понимать! - он возбужденно засмеялся. - Ни малейших следов - и это при том, что удар был нанесен. Что это значит? Это значит, что применено было какое-то спецсредство, созданное в каких-то темных закоулках со специальной целью отшибать честным людям остатки разумения, да ещё так, чтобы никакие лишние гаврики вроде врачей потом ни до чего не докопались. Дескать, сам человек свихнулся, с него и спрос. Если б сейчас пришлось проводить какую-то официальную экспертизу для суда, для следствия - мы бы облажались. Ничего нет! Сам допился до ручки, подумаешь, реакция нетривиальная. Индивидуальная непереносимость, мало ли нынче странных аллергий... И нет состава преступления. Понимаете? Так могут действовать лишь очень серьезные конторы. Я не буду ничего называть по буквам. Просто-таки ОЧЕНЬ серьезные. Для вас это новость?
- Да как сказать, - признался я. - Подозревал слегка.
- В таком случае большое вам спасибо за то, что вовремя поделились со мною своими подозрениями, - с издевательской вежливостью проговорил Никодим и сделал широкий жест сигаретой.
- Черт, - сказал я. - Мне и в голову не пришло, признаться. Не было никаких оснований...
- Ну, да блекотать уже поздно, - прервал меня Никодим. - Я, что называется, в доле. С вашим другом... коллегой, протеже - поступили по последнему слову гуманизма образца двадцать первого века. Убить не убили, не обагрили рук своих невинной кровью, а этак попросту удалили из головы все лишнее. Под себя он слава Богу не ходит, а если возникает нужда - начинает хныкать. Хватай его за руку тогда и веди в сортир. Там он более-менее справляется, смывать вот только разучился.
- Никодим Сергеевич... - прочувствованно начал я, но он опять сделал нетерпеливый взмах сигаретой.
- Вы, я так понимаю, определенное участие принимаете в его судьбе?
Я понял, что разговор начинается серьезный и честный. Никодим лучился какой-то веселой злостью. Я усмехнулся:
- Скорее - неопределенное. Я понятия не имел, что дело так обернется.
- Как и я, - Никодим тоже усмехнулся и кивнул. - Но вы ведь не врач. Вы... - он выжидательно умолк, но я не собирался ничего разъяснять. - Вы, как я понимаю, тоже из какой-то конторы.
- Не совсем, - уклончиво сказал я. Я, честно скажу, растерялся.
- Он, видимо, был славным человеком и умницей, - задумчиво проговорил Никодим. - Это чувствуется. Даже по тому, извините, как он хнычет, это чувствуется. Вы прикончите тех, кто это с ним сделал? - просто спросил он.
Я только варежку развалил. Правда, совсем ненадолго; сразу сконцентрировался и поджал губы.
- Это было бы совершенно правильно, - пояснил Никодим свою нехитрую, но несколько неожиданную для меня мысль.
Я молчал. Никодим тоже помолчал, потом выжидательно шмыгнул носом, потом помолчал еще.
- Ну, понял, - проговорил он наконец. - По обстановке, видимо. Тогда вот что. Я его понаблюдаю здесь несколько дней. Или дольше. Я почему-то надеюсь, что он постепенно начнет восстанавливаться, хотя бы минимально. Речь, контактность... С начальством я договорился. Сослался на тяжелую черепно-мозговую травму, на вас, пардон - что он не бомж анонимный, а уважаемый доктор наук, с которым беда приключилась. На ментов - как они его бескорыстно спасли, а мы, дескать, хуже, что ли... В общем, это теперь не ваша забота. Ваша, как сказали бы друзья-чечены, забота... вы были в Чечне?
- Был, - негромко ответил я.
- Я почему-то ещё позавчера догадался. Хотя, простите, поначалу решил, что вы оба нарки, и один другого хочет мне сбросить после случайной передозировки. Я тоже был. В девяносто девятом и далее до упора. Вы, наверное, на тот свет отправляли? А я с того света потом обратно сюда вытаскивал. Так вот, друзья-чечены сказали бы: ваша забота - наточить свой кинжал и выползти на тот берег, - он коротко и иронично улыбнулся; мелькнули неровные, желтые от никотина зубы. - Кроме шуток, попался как-то раз такой, Лермонтова цитировать - обож-жал.
Я все не мог придти в себя. Вот те, бабушка, и дар слышать насквозь. Придя, я почувствовал, конечно, что Никодим взвинчен до последней крайности и упоен собственной порядочностью, но с какой такой радости - это было как гром с неба. Ясного.
- И вот ещё что, - Никодим, будто вспомнив о чем-то неприятном, но важном, задрал полу халата и суетливо полез в карман брюк. Потом протянул мне ладонь. На ладони лежали доллары.
- Здесь сорок два, - сказал он. - Остальное улетело. Возьмите.
Я заглянул ему в глаза. В них были только бесшабашная решимость - и неотчетливое, возможно, даже неосознаваемое, но явно НЕПРЕОБОРИМОЕ желание сделать мир лучше.
- Простите меня, - повторил он, - что я позавчера так с вами прокололся.
- И вы меня, - ответил я. - За то же самое.
Он удивленно моргнул. И я взял деньги. И мы договорились, что я заеду сюда через три дня на четвертый, если у меня ничего не случится. Бывшей жене, возникни у неё вдруг желание как-то проявиться - она покамест так и не проявилась - Никодим пообещал ничего не говорить. На всякий случай мы обменялись телефонами.
Больше в тот день ничего не случилось. Но все равно - из-за Никодима это уже оказался хороший день.

8. Телефон и другие
Вернувшись домой, я первым делом навернул супу. Спозаранку я есть не мог, только кофе кое-как продавил - а вот оголодал, проехавшись. Суп, конечно, был не "Урал-река", а обычный пакетный, холостяцкий. Но мне и это оказалось сладко. Потом я решил отзвонить сошниковской бывшей супруге и коротенько её успокоить. И дать телефон справочной, чтобы уж больше сей мадаме не надоедать, мягко говоря, по пустякам и не мараться; я чувствовал себя полным идиотом и в каком-то смысле даже предателем Сошникова, когда для чистой проформы вынужден был хоть в двух словах рассказывать о его беспомощном положении людям, коих оно нисколько не волновало и не интересовало. Однако разговор пошел иначе. Подошла дочь.
- Хак-хак.
- Воистину хак-хак. Плата экзэ.
- Доступ закрыт. Пользуется другой юзер.
Я сначала подумал: чего обычней - мужик к бабе пришел. Но у дочки голос был не тот. Мрачноватый.
- Заверши задачу, - на пробу предложил я.
Девчонка помолчала, подбирая слова, а затем вполголоса, как партизанка Зоя, сообщила:
- К нам запущен антивирус.
Я торопливо и не очень грамотно перебрал несколько возможных вариантов перевода этого откровения на общерусскую мову. Потом меня как ударило:
- В погонах?
- Виртуально. Угадал. Вот сюрпризы катят...
- На что поиск?
Она опять некоторое время молча подышала в трубку. Видать, и у неё подчас возникали сложности с синхронным переводом себя.
- Кто с платы снимал информацию об муве процера в компьютеркантри.
- И кто? Девчонка хихикнула.
- Скрин в пальто! Ей оверсайзно было, что он мувнется, куда все рвутся, потому запаролилась в три слоя. Это я.
- И что теперь плата?
Говорить о человеческих переживаниях на хак-хакском диалекте было невозможно, и девочке постепенно пришлось с этим фактом смириться. Хак-хаки между собой, сколько я знал, столь низменных тем вообще не касаются. Но со взрослыми приходилось иногда.
- У платы глаза, как плошки. Я же, говорит, вам сама... и стоп, дальше молчок. И теперь сидит в перепуге, не знаю, с чего. А тот - дыр-дыр-дыр, работает. Будто, знаешь, пытается читать диск, который не вставлен.
- С тебя ещё не считывал?
- Не-а.
- Скажешь ему?
- А чего не сказать?
- А мне?
- А и тебе. Парикмахерше своей скачала.
Парикмахерш даже для самых совершенных своих машинок Гейтс пока не придумал. Приходилось называть по старинке. Я секундочку ещё подумал.
- Сравни версии, - предложил я потом и набросал портрет лже-Евтюхова. Сопя в трубку, девчонка слушала до конца, потом солидно помолчала, осмысляя, и ответила:
- Версии идентичны.



Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 [ 9 ] 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?

 

ВЫБОР ЧИТАТЕЛЯ

главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

СЛУЧАЙНАЯ КНИГА
Copyright © 2004 - 2018г.
Библиотека "ВсеКниги". При использовании материалов - ссылка обязательна.