read_book
Более 7000 книг и свыше 500 авторов. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

Литература
РАЗДЕЛЫ БИБЛИОТЕКИ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ КНИГ

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ АВТОРОВ

ПАРТНЕРЫ



ПОИСК
Поиск по фамилии автора:

ЭТО ИНТЕРЕСНО

Ðåéòèíã@Mail.ru liveinternet.ru: ïîêàçàíî ÷èñëî ïðîñìîòðîâ è ïîñåòèòåëåé çà 24 ÷àñà ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ
По всем вопросам писать на allbooks2004(собака)gmail.com



Это произошло восемь лет назад. Удивительно, если задуматься: как наскоро принятые решения становятся твоей жизнью. С тех пор он обзавелся новыми шрамами, потому что на дорогах было действительно опасно, а голодные люди легко превращались в разбойников в Саврадии, но работа Варгоса устраивала. Он любил открытые пространства, ему не надо было кланяться какому-то одному хозяину, и он не разделял закоренелой ненависти своего отца к Империям - ни к Сарантийской, ни к прежней, в Батиаре.
Хотя его знали как человека не слишком общительного, у него теперь появились знакомые на каждом почтовом постоялом дворе и в каждой придорожной таверне от границы с Батиарой до Тракезии. Поэтому ему доставалась довольно чистая солома или лежанка для сна, он мог иногда зимой посидеть у очага, получал еду и пиво, а некоторые девушки проявляли снисходительность в тех случаях, когда их не занимали клиенты. Ему помогало то, что он был человеком свободным и мог потратить монету-другую. Он никогда не выходил за пределы Саврадии. Большинство служащих имперской почты останавливались в их провинции, а у Варгоса никогда не возникало ни малейшего желания забрести дальше на юг, чем восемь лет назад, когда из его щеки сочилась кровь.
До этого утра, в День Мертвых, рыжеволосый родианин, который нанял его на постоялом дворе в Лауцене, у границы, отправился в путь в тумане от дома Моракса вместе с рабыней, предназначенной в жертву богу Дуба.
Варгоса обратили в веру джадитов много лет назад, но это не означало, что человек, родившийся у северной окраины Древней Чаши, не способен узнать девушку, которую отдали дереву. Она сама принадлежала к племени инициев. Ее продали работорговцу, возможно, даже из деревни или с фермы, лежащей неподалеку от его собственной. В ее глазах и во взглядах, которые бросали на нее некоторые мужчины и женщины, Варгос еще вчера вечером прочел определенные признаки. Никто не сказал ни слова, но этого и не требовалось. Он знал, какой день наступит завтра.
Обращение Варгоса к вере в бога Солнца, а вместе с ней и к вере в Геладикоса, смертного сына бога, было искренним. Он молился каждый день на рассвете и на закате, ставил свечи в часовнях великомученикам, постился в те дни, когда необходимо соблюдать пост. И теперь он не одобрял старых обычаев, от которых отказался: бога Дуба, деву Урожая, бесконечную жажду крови и поедание сырого человеческого сердца. Но он никогда бы не посмел вмешаться, и он не вмешивался в те два раза, когда находился здесь, у Моракса, недалеко от южного дерева бога в этот день.
"Это меня не касается", - сказал бы он, если бы эта мысль пришла ему в голову или если бы ее высказал кто-нибудь другой. Слуга не станет звать имперскую армию или священников, чтобы помешать языческому жертвоприношению. Не станет, если хочет продолжать жить и работать на этой дороге. А что такое одна девушка в год из всех? Два лета подряд бушевала чума. Смерть была повсюду, среди них.
Рыжеволосый путешественник из Батиары ничего не обсуждал с Варгосом. Он просто купил эту девушку - или ее для него купили - и собирался увести с собой, чтобы спасти ей жизнь. Его выбор мог оказаться случайным совпадением, но это было не так, и Варгос знал об этом.
Они собирались провести здесь две ночи, чтобы не идти в такой день по дороге.
Именно так поступил бы любой мало-мальски предусмотрительный человек, оказавшийся в Саврадии в День Мертвых. Но вчера поздно ночью, прежде чем подняться к себе в комнату, после исключительно странной поимки вора, Мартиниан Варенский вызвал Варгоса в коридор из комнаты для слуг и сказал, что он с девушкой все-таки собирается уйти завтра, еще до рассвета.
Варгос, несмотря на всю свою неразговорчивость, не смог удержаться и повторил:
- Завтра?
Путешественник из Родиаса, неожиданно трезвый после выпитого вина в шумной компании в общем зале, Долгое мгновение смотрел на Варгоса в тускло освещенном коридоре. Трудно было разглядеть выражение его лица под густой бородой, в темноте.
- Мне кажется, здесь оставаться опасно, - вот и все, что он сказал на родианском. - После всего, что случилось.
"А снаружи и вовсе опасно", - подумал Варгос, но не произнес этого вслух. Он решил, что его проверяют или пытаются что-то сообщить, не прибегая к помощи слов. Но он не был готов услышать то, что было сказано дальше.
- Завтра День Мертвых, - сказал Мартиниан, осторожно выбирая слова. - Я не буду требовать, чтобы ты пошел с нами. Ты не обязан делать это ради меня. Если предпочитаешь остаться, то я отпущу тебя и найму другого, когда смогу.
Варгос знал, что завтра он никого не наймет. Все будут очень сожалеть, но не найдется свободного человека, который согласился бы отправиться в путь с ремесленником. Даже за пригоршню серебряных солидов.
Но ему этого и не понадобится.
Варгосу уже приходилось пару раз в жизни быстро принимать решения. Он покачал головой.
- Ты нанимал человека до границы с Тракезией, насколько я припоминаю. Я буду готов вместе с мулом до начала молитвы на заре. Свет Джада будет хранить нас в течение дня.
Его наниматель был не из тех, кто охотно улыбается, но тут он быстро улыбнулся и положил ладонь на плечо Варгоса, а потом пошел к лестнице. Но перед уходом сказал:
- Спасибо, друг.
За восемь лет никто никогда раньше вот так не предлагал освободить его от обязанностей и не благодарил нанятого на короткое время слугу лишь за то, что он оказывает - или продолжает оказывать - услуги согласно контракту.
В конце концов, вернувшись на узкую лежанку и оттолкнув локтем разлегшегося, храпящего тракезийца, Варгос решил, что это означает две вещи. Во-первых, что Мартиниан хорошо понимал, что он делает, когда заставил торговца выкупить для него эту девушку. А во-вторых, что теперь Варгос - на его стороне.
Его всегда привлекало мужество. Мужество Джада, который в своей колеснице сражался с холодом и тьмой каждую долгую ночь за нижней гранью мира. Мужество Геладикоса, поднимающего своих коней в заоблачную высь, чтобы принести на землю огонь своего отца. И мужество одинокого путника, рискующего собственной жизнью ради девушки, которую приговорили к страшной смерти на следующий день.
Варгос встречал на этой дороге многих прославленных людей. Купцов, князей, аристократов из самого Сарантия, разодетых в белые с золотом одежды, солдат в бронзовых доспехах и в цветах своих полков, суровых, обладающих огромной властью священников господа. Несколько лет назад сам Леонт, верховный стратиг всех армий Империи, проезжал по этой дороге с отборным отрядом гвардии на обратном пути из Мегария на восток. Они сначала наведались в военный лагерь неподалеку от Тракезии, затем отправились на северо-восток, на борьбу с мятежными племенами москавов. Варгос, стоящий в густой толпе мужчин и женщин, сумел увидеть лишь промелькнувшие золотистые волосы, а люди вдоль дороги восторженно кричали. Это было в год после великой победы над бассанидами за Эвбулом и после триумфа, который император устроил Леонту на ипподроме. Даже в Саврадии слышали об этом. Со времен Родиаса ни один император не устраивал в честь стратига подобных процессий.
Но именно этот художник из Варены, потомок легионов, родиан, человек той крови, которую Варгоса с детства учили ненавидеть, совершил самый смелый поступок прошлой ночью и теперь не отступился. И Варгос был намерен следовать за ним.
Мало шансов, что им удастся уйти далеко" мрачно думал он. "Свет Джада будет хранить нас", - сказал он в коридоре прошлой ночью. Но света почти не было, когда они вывели мула со двора в черную, все скрывающую завесу предрассветного тумана. Скоро впереди взойдет бледное осеннее солнце, а они даже не узнают об этом.
Они втроем вышли из двора в неестественной, глухой тишине. Мужчины - или расплывчатые их очертания - стояли и смотрели, как они идут. Никто не предложил помочь, хотя Варгос знал здесь всех. Они не прикоснулись ни к еде, ни к питью, следуя указаниям Мартиниана. Варгос знал почему. Но все еще не понимал, откуда знает Мартиниан.
Девушка шла босиком, закутанная в запасной плащ ремесленника, пряча лицо под капюшоном. Никто из других постояльцев не тронулся в путь, только купцы из Мегария ушли еще раньше, в полной темноте, унося раненого на носилках. Варгос, который уже проснулся и седлал мула при свете факела, видел, как они уходили. Сегодня они не уйдут далеко, но у них не было другого выбора, они вынуждены были идти дальше. Там, где родился Варгос, пойманный с поличным вор был бы первым кандидатом на повешение на Древе Людана.
Здесь могло быть по-другому. Девушка была назначена жертвой. Они могли выбрать другую или могли не отпустить ее, опасаясь в этом случае накликать неудачу на весь год. На юге все было по-другому. Здесь осели разные племена, разные истории оставили свой отпечаток. Способны ли они убить его и батиарца, чтобы отнять ее? Почти наверняка, если она им нужна, а мужчины будут сопротивляться. Это жертвоприношение было самым священным обрядом года в старой вере; попытка помешать ему сулила верную смерть.
Варгос был совершенно уверен, что Мартиниан будет сопротивляться.
Он несколько удивился, ощутив в себе такую же уверенность, холодный гнев взял верх над страхом. Когда они покидали двор, он прошел мимо старшего конюха, Фара, массивной фигуры в тумане. Фар смотрел на них многозначительным взглядом, в его позе не чувствовалось ни малейшего почтения, и хотя Варгос знал его уже много лет, он не колебался. Он остановился перед этим человеком ровно на столько мгновений, чтобы сильным взмахом нижнего конца посоха ударить его между ног, не произнеся ни звука. Конюх пронзительно завизжал, рухнул в грязь, вцепившись руками в промежность, и стал кататься по холодной, мокрой земле.
Варгос низко нагнулся в тумане и тихо прошептал на ухо задыхающемуся, извивающемуся человеку:
- Предупреждаю. Оставьте ее в покое. Найдите другую, Фар.
Он выпрямился и пошел вперед, не оглядываясь. Он никогда не оглядывался, с тех пор как ушел из дома. Он видел, как смотрят на него Мартиниан и девушка, закутанные в плащи тени на почти невидимой поверхности дороги. Он пожал плечами и сплюнул.
- Мы поссорились, - объяснил он. Он знал, они понимают, что это ложь, но некоторые вещи лучше не произносить вслух, так всегда считал Варгос. Например, он не сказал им, что предполагает встретить смерть еще до полудня.
Ее мать называла ее "эримицу" - "умная" на их диалекте. Ее сестра была "каламицу", что означало "красивая", а брат, конечно, был "сангари", то есть "любимый". Ее брат и отец умерли прошлым летом. Их тела покрылись черными язвами, кровь текла изо рта, когда они пытались кричать, в самом конце. Их похоронили в яме вместе с остальными. Осенью оставшаяся с двумя дочерьми мать, перед лицом наступающей зимы и неизбежного голода, продала одну из дочерей работорговцу: ту, у которой, возможно, хватит ума выжить в далеком, жестоком мире.
У Касии уже была репутация, которая дома лишала ее почти всякой возможности выйти замуж. Чересчур умная и чересчур тощая, по меркам племени, где женщины ценились за пышные бедра и округлые формы, которые сулили тепло во время долгих холодов и легкие роды. Ее мать сделала жестокий и горький выбор, но в тот год, когда первые снега легли на горы над ними, этот случай не был уникальным. Каршитские работорговцы знали, что делали, когда в конце осени отправились в северные деревни Тракезии, а затем Саврадии, неторопливо собирая свой урожай.
Мир полон горя, поняла Касия, когда уже не могла плакать, пройдя две ночи на юг со скованными руками. Мужчины рождены для горестей, но женщины знают о них больше. Она лежала в темноте, на холодной земле, повернув голову в сторону и наблюдая за последними искрами умирающего костра, когда двое работорговцев лишили ее девственности.
Год жизни на постоялом дворе Моракса не изменил ее мнения, хотя она не голодала и научилась избегать слишком частых побоев. Она выжила. К этому времени ее мать и сестра, возможно, уже умерли. Ей это было неизвестно. Не было способа узнать. Иногда мужчины причиняли ей боль, в верхних комнатах, но не всегда и не многие. Если ты умна, то можешь научиться скрывать свой ум и окутывать себя терпеливым равнодушием, словно плащом. И так проводишь дни и ночи, ночи и дни. Первая зима на этом чужом юге, весна, лето, затем снова наступила осень, с летящими листьями и воспоминаниями, которых хочется избежать.
Стараешься никогда не вспоминать о доме. Как ты была свободна, могла выйти за дверь, когда работа закончена, пойти вдоль ручья на холм, туда, где можно было посидеть в полном одиночестве. Над головой кружили ястребы, а вокруг нее шныряли быстрые лесные зверьки, на которых ястребы охотились. Она слушала биение сердца земли и мечтала среди бела дня с открытыми глазами. Здесь мечтать невозможно. Здесь надо терпеть, закутавшись в плащ. Кто сказал, что земное существование обещает больше?
До того дня, когда понимаешь, что тебя собираются убить, и с искренним изумлением осознаешь, что хочешь жить. Что жизнь почему-то все еще горит внутри, как упрямые угольки в костре, более жгучие, чем страсть или горе.
На почти неразличимой дороге, шагая на восток вместе с двумя мужчинами в сером, поглощающем звуки тумане, в День Мертвых, Касия смотрела, как они пытаются справиться со страхом перед реальной опасностью, и не могла сдержать радости. Она старалась скрыть ее, как скрывала все чувства целый год. Она боялась, что если улыбнется, они сочтут ее дурочкой или сумасшедшей, поэтому держалась поближе к мулу. Она ухватилась рукой за веревку и старалась не встречаться взглядом со спутниками, когда туман рассеивался и открывал их лица.
За ними могут следить. Они могут умереть здесь, на дороге. В этот день совершаются жертвоприношения, и мертвые выходят из могил. Могут бродить демоны в поисках смертных душ. Ее мать в это верила. Но Касия в тумане перед рассветом сбегала к кузнице и отыскала в тайнике нож. Она сможет убить кого-нибудь или себя, прежде чем они заберут ее для Людана.
Она видела Фара, главного конюха, во дворе, когда они шли мимо. Он напряженно нагнулся вперед, он продолжал следить за ней, как делал это в последние два дня. И хотя его глаза почти скрывал серый туман, она чувствовала его ярость. Внезапно она подумала, не он ли здешний жрец дуба, который вырезает у жертвы сердце.
Потом Варгос, который раньше был просто одним из многих служащих на дороге, человеком, который так часто ночевал у них, не обменявшись с ней ни единым словом, остановился перед Фаром и врезал ему посохом между ног.
Именно тогда, когда Фар со свистом втянул воздух и рухнул на землю, Касии пришлось изо всех сил скрывать свою радость. С каждым шагом, сделанным по дороге после этого удара, она все острее чувствовала себя рожденной заново, созданной заново. Туман окутывал их, словно одеяло, словно материнское лоно, в десяти шагах впереди и позади ничего не было видно.
Это неправильно, она это знала. Сегодня здесь, под открытым небом, бродила смерть, и ни одному человеку в здравом рассудке не следовало здесь находиться. Но смерть уже позвали, она уже ждала ее на постоялом дворе наверняка, а в тумане она могла ее и не найти. С какой стороны ни посмотри, один шанс лучше, чем никакого. И еще у нее есть ее ножик.
Варгос шел впереди, родианин сзади. Они шагали в полной тишине, лишь иногда приглушенно фыркал мул, и поскрипывал груз у него на спине. Они прислушивались, то глядя вперед, то оглядываясь назад. Мир съежился, превратился почти в ничто. Они двигались, ничего не видя, в бесконечной серости по прямой дороге, которую построили родиане пятьсот лет назад во времена расцвета и славы их Империи.
Касия думала о шагающем позади нее родианине. Она должна быть готова умереть за него, за то, что он сделал. Собственно говоря, так оно, может быть, и будет. Но она была "эримицу" и думала слишком много, себе во вред. Так говорила ее мать, и ее отец, и брат, и тетки - почти все.
Она не знала, почему он не прикоснулся к ней ночью. Возможно, он предпочитает мальчиков, или считает ее слишком худой, или просто он устал. Или он проявил доброту. Она почти ничего не знала о доброте.
В середине ночи он позвал кого-то по имени. Касия уже задремала на своей лежанке, полностью одетая, и вдруг проснулась от звука его голоса. Она не могла вспомнить то имя, а он не проснулся, хотя она ждала, прислушиваясь.
Еще она не понимала, откуда он узнал, что надо бежать во двор, а не наверх, вместе со всеми, когда она закричала. Иначе вор мог бы убежать. В комнате было темно; она не могла бы его узнать. Шагая рядом с мулом, Касия вгрызалась в эту загадку, словно собака в косточку с остатками мяса, но в конце концов сдалась. Она плотнее закуталась в плащ Мартиниана. Сырой холод пронизывал до костей. На ней не было обуви, но она к этому привыкла. Касия смотрела налево и направо и ничего не видела за пределами дороги, даже саму дорогу под ногами едва различала. Легко было провалиться в канаву. Она знала, где находится лес, справа от них, и знала, что, когда они уйдут дальше на восток, лес окажется еще ближе. Примерно в середине утра, насколько они могли судить, они подошли к одной из придорожных часовен. Касия даже не заметила ее, пока Варгос не заговорил вполголоса, и они остановились. Она всмотрелась в серую пелену и разглядела темные очертания крохотной часовни. Они прошли бы мимо, если бы Варгос ее не искал. Мартиниан объявил остановку. Стоя на месте, все время прислушиваясь к звукам со всех сторон, они быстро проглотили по ломтю хлеба с пивом и разделили круг сыра, который Варгос взял со стола для слуг. Когда они покончили с едой, Варгос бросил на Мартиниана вопросительный взгляд. Касия видела, что рыжебородый колеблется, потом он кивнул головой. И повел их в пустую часовню, чтобы помолиться Джаду. Где-то сияло уже вставшее солнце. Касия слушала, как двое мужчин поспешно читали молитву, и вместе с ними повторяла выученные слова: "Да будет Свет для нашей жизни, господи, и Свет вечный, когда придем мы к тебе".
Они снова вышли в туман, отвязали мула и двинулись в путь. Совсем ничего не было видно. Впереди мир заканчивался на Варгосе. Это было похоже на ходьбу во сне, течение времени прекратилось, не было ощущения движения, холодные камни дороги под ногами уводили все дальше и дальше.
У Касии был очень хороший слух. Она услышала голоса раньше мужчин.
Протянула руку, дотронулась до руки Мартиниана и указала назад. В то же самое мгновение Варгос очень тихо сказал:
- Они приближаются. Налево, вон туда. Переходите на ту сторону.
Короткий, плоский мостик для повозок был переброшен через канаву и вел в поля. Она бы его сама не заметила. Они перевели по нему мула, немного прошли по мокрой, покрытой стерней земле в непроницаемо плотном сером тумане и остановились. Прислушались. Теперь сердце Касии стремительно билось. "Они все-таки пришли за мной. Ничего не закончилось. Нам не следовало останавливаться для молитвы", - подумала она. "Да будет Свет". Света не было. Совсем.
Мартиниан стоял по другую сторону от мула, рыжий цвет его волос и бороды выцвел в сером тумане. Касия видела, как он заколебался, потом молча вынул старый тяжелый меч из веревочных петель у мула на боку. Варгос наблюдал за ним. Они теперь ясно слышали звуки, голоса, приближавшиеся с запада: люди разговаривали слишком громко, чтобы подбодрить себя. На дороге слышались шаги - восьми или десяти человек? - приглушенные, но очень близкие, по ту сторону канавы. Касия старалась их разглядеть и молилась, чтобы ей это не удалось. Если туман рассеется хотя бы на мгновение, они погибли.
Потом она услышала рычание и резкий, настойчивый лай. Они привели собак. Конечно. А все собаки знают ее запах. Они действительно погибли.
Касия одной рукой обхватила мула, почувствовала его нервозность и молча приказала ему не подавать голос. Нащупала свой нож. В ее власти умереть раньше, чем они ее схватят, хотя бы это она может. Ее короткая, безумная радость угасла, исчезла быстро, как птица, в окружающей их серости.
Касия подумала о матери, какой видела ее год назад. Она стояла одна на усыпанной листьями тропинке с маленьким мешочком монет в руках и смотрела, как караван работорговцев уводит ее дочь. Стоял ясный, солнечный день, снег сверкал на вершинах гор, пели птицы, падали красные и золотые листья.
Криспин считал, что он человек достаточно образованный и умеет выражать свои мысли. В течение многих лет после смерти отца у него был учитель, по настоянию матери и дядей. Он проштудировал труды древних авторов по риторике и этике, трагедии Аретэ, величайшего из городов-государств Тракезии, в которых описывались тысячелетней давности конфликты между богами и людьми, изложенные на почти забытом языке, который теперь называли сарантийским. Произведения из другого мира, существовавшего до того, как Родиас создал свою Империю, а города Тракезии превратились в островки языческой философии, а затем, под конец, перестали быть даже ими, потому что закрылись Школы. Теперь это была всего лишь одна из провинций Сарантия, варвары жили на севере ее и за северной границей, а Аретэ стала деревней, съежившейся в тени ее величественных руин.
Даже больше, чем образование, думал Криспин, пятнадцать лет работы на Мартиниана и рядом с Мартинианом способны отточить мыслительные способности любого человека. Какими бы мягкими ни были манеры его старшего партнера, Мартиниан умел неумолимо и весело подвести рассуждающего человека к нужным выводам. Криспин вынужден был научиться не оставаться в долгу и тоже начал получать определенное удовольствие, выстраивая слова так, чтобы вступительная часть привела к заключению. Цвет, свет и форма всегда были для него главной радостью в жизни, сферой его таланта, но он также гордился умением выстраивать и формулировать свои мысли.
Поэтому он с истинным огорчением понял, еще в начале утра, что не может подобрать слов для выражения того, как ему плохо здесь, в тумане. Он не мог бы даже приблизительно описать, как страстно ему хочется оказаться где угодно, только не здесь, в Саврадии, на почти неразличимой дороге. Он уже перешел грань страха и осознания опасности: теперь это было отчаяние души, которая ощущала себя в совершенно неправильном мире.
А это было еще до того, как они услышали людей и собак.
Теперь они стояли на мокрой земле голого поля и молчали. Он видел рядом с собой девушку, которая положила ладонь на спину мула, успокаивая его, заставляя молчать. Фигура Варгоса силуэтом вырисовывалась в тумане немного впереди. Криспин подумал и осторожно высвободил свой меч из веревок на спине мула. Держа его в руках, он чувствовал себя глупо, неуклюже, и одновременно ему было по-настоящему страшно. Если что-то зависит от боевого искусства Кая Криспина из Варены... Он ожидал, что Линон, висящая на шнурке у него на шее, скажет что-нибудь язвительное, но птица молчала с того момента, как они проснулись сегодня утром.
Он взял с собой меч в последний момент, повинуясь импульсу, и только потому, что он принадлежал его отцу, а Криспин покидал дом и уезжал далеко. Мать ничего не сказала, но ее изогнутые дугой брови, как всегда, выражали бесконечно много. Она послала слугу за тяжелым мечом пешего воина, который брал с собой Хорий, когда его призвали в ополчение.
В доме, где Криспин вырос, он вынул его из ножен и с удивлением отметил, что клинок смазан и ухожен, даже через четверть века. Он ничего на это не сказал, только сам приподнял брови, а потом проделал несколько резких выпадов мечом в гостиной матери, словно насмехаясь над самим собой. Принял боевую стойку, целясь мечом в вазу с яблоками на столе.
Авита Криспина поморщилась при виде этой картины. И сухо заметила:
- Постарайся не пораниться, дорогой.
Криспин рассмеялся и вложил меч в ножны, потом с облегчением взял свою чашу с вином.
- Тебе положено дать мне наказ вернуться с ним или на нем, - возмущенно пробормотал он.
- Это о щите, дорогой, - мягко поправила его мать. У него не было щита, и он понятия не имел, как биться на мечах, а у этих охотников имелись собаки. Помешает ли им туман? Или вода в канаве у дороги? Или охотничьи псы просто пойдут по знакомому запаху девушки прямо по маленькому мостику и приведут за собой мужчин? В этот момент лай стал резким. Кто-то крикнул, почти перед ними:
- Они пошли в поле! Вперед!
По крайней мере, получен ответ на один вопрос. Криспин вздохнул и поднял отцовский меч. Он не молился. Подумал об Иландре, как всегда, но не помолился. Варгос широко расставил ноги, держа свой посох перед собой обеими руками.
- Он здесь! - внезапно произнесла Линон таким тоном, какого Криспин никогда у нее не слышал. - О, властелин миров, я так и знала! Криспин, не двигайся! И другим не разрешай двигаться.
- Стойте смирно! - резко приказал Варгосу и девушке Криспин, повинуясь инстинкту.
В это мгновение несколько событий произошло одновременно. Проклятый мул издал резкий крик, напрягся и замер. Торжествующий лай собак стал пронзительным, захлебывающимся, полным паники. А крики людей превратились в визг ужаса, распоровший туман.
Туман, клубящийся над дорогой, на секунду разошелся.
И в это мгновение Криспин увидел нечто невероятное. Существо из страшных снов, из ночных кошмаров. Мозг отключился, в отчаянии отказываясь верить тому, что увидели глаза. Кай услышал, как Варгос что-то хрипит, наверное, молитву. Потом туман снова сдвинулся, словно занавес. Ничего не стало видно. С исчезнувшей дороги все еще раздавались вопли, пронзительные, ужасные. Мул трясся на одеревеневших ногах. Криспин услышал рядом журчание струи его мочи. Собаки скулили, словно щенки, которых стегают кнутом. Судя по звукам, они удирали назад, на запад.
Раздался рокочущий звук, словно сама земля задрожала у них под ногами. Криспин перестал дышать. Впереди, в группе преследователей, тонкий вопль первого человека резко взлетел и оборвался. Рокот прекратился. Криспин слышал, что топот бегущих ног, крики людей и лай собак быстро удаляются назад, туда, откуда они пришли. Варгос упал на колени на холодное, пропитанное водой поле, посох выпал из его пальцев. Девушка цеплялась за дрожащего мула, стараясь успокоить его. Криспин видел, как беспомощно дрожит его рука, держащая меч.
- Что это? Линон! Что это?
Но не успела птица у него на шее ответить, как туман перед ними снова раздвинулся. На этот раз он не просто закружился, а отступил, открыв дорогу по ту сторону от узкой канавы впервые за это утро, и Криспин ясно увидел то, что явилось к ним в тот день. Его понимание мира и полумира навсегда изменилось в тот момент, когда он тоже опустился на колени в грязь и отцовский меч выпал из его руки. Девушка осталась стоять возле мула, оцепенев. Это он запомнит.

* * *

Очень далеко на западе в это время осеннее солнце уже давно встало над лесом недалеко от Варены. Небо было голубым, солнечный свет играл на рыжих дубовых листьях и на последних яблоках в саду у дороги, которая немного дальше к югу соединялась с большим трактом, ведущим в Родиас.
Во дворе дома, стоящего в том саду, на каменной скамье у двери сидел старик, закутавшись в шерстяной плащ от холодного ветра, и наслаждался утренним светом и яркими красками. Он держал двумя руками глиняную чашку с травяным чаем, грел ладони. Слуга кормил кур и ворчал по давней привычке. Две собаки спали у открытых ворот на солнышке. На дальнем поле паслись овцы, без пастуха. День был таким ясным, что на северо-востоке можно было разглядеть башни Варены. На крыше дома звонко щебетала какая-то птица.
Зотик внезапно резко вскочил. Поставил чашку с чаем на скамью, пролив немного жидкости. Можно было заметить, что руки у него дрожат. Но слуга не смотрел на него. Алхимик сделал пару шагов к воротам, потом повернулся лицом на восток с мрачным, напряженным выражением на морщинистом лице.
- Что это? Линон! - громко и резко произнес он. - Что это?
Он не знал, что повторяет вопрос другого человека. И он тоже не получил ответа. Разумеется. Только один из псов встал и вопросительно склонил голову набок.
Зотик долго стоял так, неподвижно, словно к чему-то прислушивался. С закрытыми глазами. Слуга не обращал на него внимания, он уже привык. Куры были на-кормлены, а потом и коза, и он подоил их единственную корову. Собрал яйца. Сегодня их оказалось шесть штук. Слуга отнес их в дом. Все это время алхимик не двигался. Пес поколебался, потом подошел и улегся рядом с ним. Второй пес остался у ворот, на солнце.
Зотик ждал. Но мир, или полумир, больше ничего ему не послал. После этой единственной, резкой дрожи в душе, в крови, этого дара - или наказания, - посланного человеку, который когда-то ходил и наблюдал в сумраке, неведомом большинству людей.
- Линон, - еще раз позвал он в конце концов, на этот раз тихо, будто вздохнул. Он открыл глаза и посмотрел на далекие деревья леса через калитку ограды. На этот раз обе собаки сели и наблюдали за ним. Он, не глядя, протянул руку и погладил ту, что сидела у его колена. Через какое-то время он вернулся в дом, оставив забытый чай остывать на каменной скамье у дома. Солнце поднималось все выше в ясную, безоблачную голубизну осеннего неба.

* * *

Два раза в жизни Варгосу казалось, что он видит одного из "зубиров", но он никогда не был в этом уверен. Мимолетное видение в полумраке, не более того, саврадийского дикого быка, хозяина Древней Чащи и всех великих лесов, символа бога.
Однажды на закате летнего дня, когда он работал один на отцовском поле, он поднял взгляд, прищурился и увидел массивного, лохматого зверя на краю леса. День уже угасал, расстояние было большим, но что-то слишком крупное двигалось на фоне темной завесы деревьев, а потом исчезло. Это мог быть олень, но он казался огромным, и Варгос не заметил высоких, ветвистых рогов.
Отец избил его ручкой топора за то, что в тот вечер он посмел высказать предположение, будто видел одного из священных лесных животных. Видеть "зубира" Дано не каждому, эта честь принадлежит жрецам и воинам, посвятившим себя Людану. Непочтительным четырнадцатилетним мальчишкам такая честь не может быть оказана в том мировом порядке, каким видели его иниции - и отец Варгоса в том числе.
Второй раз это случилось восемь лет назад, когда он шел в одиночестве на юг с клеймом на щеке и тяжким, не утихающим гневом в душе. Он уснул под вой волков и проснулся при свете луны от рева в лесу. Он услышал ответный рев, раздавшийся еще ближе. Вглядевшись в ночь, ставшую совсем странной из-за этого рева и от света голубой луны, Варгос увидел нечто массивное. Оно прошло по опушке леса и исчезло. Он лежал без сна, прислушиваясь, но рев больше не повторился, и ничто не появлялось в поле его зрения. Голубая луна скатилась на запад вслед за белой, а потом зашла, и осталось усыпанное звездами небо, вой волков вдалеке и журчание темного ручья рядом с Варгосом.
Два раза, и оба раза он не был уверен до конца.
На этот раз сомнений не осталось. Страх пронзил Варгоса и застрял между ребрами, подобно кинжалу. В тумане и во влажном холоде в День Мертвых он стоял на покрытом стерней поле между древней дорогой родиан на Тракезию и южной опушкой бесконечно более древнего леса, а потом упал на колени перед тем, что увидел на дороге, когда туман разошелся.
Там лежал мертвый человек. Остальные уже убежали, и собаки тоже. Варгос увидел, что это Фар, старший конюх Моракса. Он лежал ничком на спине, широко раскинув ноги и руки, словно кукла, брошенная ребенком. Даже отсюда было видно, что его кишки вывалились наружу. Вокруг него растекалась кровь. У него были распороты живот и грудная клетка.
Но не это заставило Варгоса упасть на колени, словно от удара. Он и раньше видел ужасную смерть людей. На дороге было нечто другое. То существо, которое расправилось с этим человеком. То был "зубир", - и Варгос знал это в тот момент так же твердо, как знал собственное имя, - нечто большее, чем просто символ, как бы этот символ ни внушал благоговение сам по себе. Представления Варгоса о вере и власти рухнули на том холодном, грязном поле.
Он принял учение о боге Солнца, поклонялся ему и прославлял Джада и Геладикоса, его сына, с того времени, когда впервые попал на юг, оставил богов своего племени и их кровавые обряды, как оставил свой дом.
И вот здесь перед ним стоял сам Людан Древний, божество дуба, в сером, вихрящемся тумане на имперской дороге, в одном из его известных воплощений. "Зубир". Зубр. Хозяин леса.
И этот бог требовал крови. И сегодня был день жертвоприношения. Сердце Варгоса сильно стучало. Он видел, что у него трясутся руки, и не стыдился. Только боялся. Смертный человек, оказавшийся в таком месте, где ему быть не следовало.
Туман снова закружился, окутал дорогу, словно плащом. Огромная туша зубра исчезла. И тут же снова появилась. Он каким-то образом оказался в поле, прямо рядом с ними, громадный и черный. Его присутствие подавляло, от него исходил едкий звериный запах крови, мокрого меха и гниющей земли. Мертвый человек остался один на пустой дороге, разорванный пополам, и сердце его было обнажено перед лицом нынешнего дня.
Касия по-прежнему держала ладонь на шее дрожащего мула. Она видела, как разошелся туман, видела то, что лежало на дороге, и в одно мгновение она прошла сквозь свой страх и вышла за его пределы.
В каком-то бесчувственном трансе она смотрела, как туман снова сгустился, и совершенно не удивилась, когда "зубир" материализовался в поле рядом с ними. Варгос упал на колени.
"Почему, - думала она, - почему нужно удивляться тому, что может сделать бог?" Она внезапно осознала, что мул перестал дрожать и стоит совершенно спокойно, до неестественности, учитывая запах и размеры чудовищного создания, до которого теперь оставалось шагов десять. Но что странного, что может быть странного, если ты так далеко отклонился от знакомой дороги и попал в мир всемогущих сил? Зубр стоял перед ними, такой огромный, что мог бы заслонить собой половину дороги, если бы она не пропала из виду. Три человека могли усесться между острыми, короткими, изогнутыми рогами. Она видела кровь на этих рогах и липкую, вязкую жидкость, медленно капающую с них. Она видела старшего конюха на дороге, превращенного в кусок мяса.
Сегодня утром она имела глупость думать, что может спастись.
Теперь она знала - да, знала! - что от Людана нет спасения. Ни для умного родианина с его планом. Ни для девушки, предназначенной богу, пусть даже это несправедливо и жестоко. Жестокости не было места здесь, в этом поле. Это слово не имело значения, не имело контекста. Бог есть, он делает то, что делает.
В этом подвешенном состоянии спокойствия Касия смотрела в глаза "зубира", такого темно-карего цвета, что они были почти черными. Она ясно видела их даже в тумане, и при виде этих глаз она отдала волю и смысл своей смертной души древнему богу своего народа. Какой мужчина, а тем более женщина, не подчиняется судьбе? Куда бежать, если твое имя известно богу? Тайный языческий жрец, шепчущиеся крестьяне, толстая жена Моракса с маленькими глазками - все они не имеют никакого значения. Их ждет собственная судьба, или они уже нашли ее. Значение имеет только Людан, и он здесь.
Касия сохранила безмятежное спокойствие, как человек, одурманенный маковым соком, когда зубр двинулся к лесу. Он оглянулся на них троих, медленно повернув назад массивную, лохматую голову. Касии показалось, что она поняла. Ее имя названо. Он ее знает. Нет такой дороги в мире, которая не привела бы ее сюда. Ее босые ноги уверенно ступали по грязи и примятой траве, когда она пошла вслед за ним. Страх остался позади, в другом мире. Интересно, хватит ли у нее времени, чтобы произнести важную молитву, попросить за мать и сестру, если такие вещи дозволены, если они все еще живы, если статус жертвы дает ей такое право. Она знала, не оборачиваясь, что оба мужчины идут следом. Здесь никому из них не предоставлено право выбора.
Они вошли в Древнюю Чащу в День Мертвых вслед за "зубиром", и черные деревья поглотили их, скрыли надежнее, чем прежде туман.
"Людям не положено встречаться с богами, - писал Архилох Аретский девятьсот лет назад. - В самом деле, если боги желают уничтожить человека, им стоит только показаться ему".
Криспин старался забаррикадировать душу учением древних, он отчаянно пытался вызвать в памяти образ мраморного портика, залитого солнцем, и седобородого учителя в белых одеждах, безмятежно объясняющего мир внимательным ученикам в самом прославленном из городов-государств Тракезии.
Но ему это не удалось. Ужас охватил его, завладел им, поглотил его, пока он шел вслед за девушкой и этим поражающим воображение созданием, которое было... кем? Он не в силах был этого осознать. Богом? Воплощением бога? Божественной силой? Ветер дул теперь с его стороны, и от него несло вонью. Какие-то твари ползали в его густой, спутанной шерсти, которая свисала с подбородка, шеи, плеч, даже с колен и груди. Зубр был огромен, до невозможности, выше Криспина, шириной с дом, его громадная рогатая голова внушала ужас. И все же, когда они вошли в лес, и первые деревья окружили их, словно черные часовые, а мокрые листья падали вокруг них и сверху на них, это создание шагало легкой, грациозной походкой. Оно ни разу больше не оглянулось - в уверенности, что они следуют за ним.
Так и было. Если бы существовал выбор, хоть какая-то возможность проявления воли, Кай Крисп Варенский, сын Хория Криспа, каменщика, умер бы на том мокром поле и соединился с женой и дочерьми в другом мире, каким бы он ни оказался, и не вошел бы в Древнюю Чащу живым человеком. Лес пугал его даже издали, при солнечном свете, с безопасного расстояния дороги в Батиаре. В это утро в Саврадии, утро иного мира, он был бы рад оказаться в любом месте на божьей земле, только не здесь, в этой сырой, бесчеловечной чаше, где даже запахи внушают ужас.
Земля бога. Какого бога? Какая сила правит тем миром, который ему известен? Который раньше был ему известен, потому что появление в тумане, на дороге, этого неестественного существа все изменило навсегда. Криспин снова мысленно позвал птицу, но Линон молчала, как мертвая, висела у него на шее, словно и правда была всего лишь амулетом, безделушкой из металла и кожи, которую носят с собой из сентиментальных побуждений.
Он машинально поднял руку и сжал творение алхимика. И вздрогнул. Птица на ощупь оказалась обжигающе горячей. И именно эта перемена в том, что никак не могло измениться, в числе прочего, заставила Криспина окончательно понять, что он покинул тот мир, который знал, и, наверное, больше никогда в него не вернется. Он сделал свой выбор вчера вечером, он вмешался. Линон его предупреждала. Он вдруг пожалел Варгоса: этот человек, случайно нанятый на пограничном постоялом дворе сопровождать идущего в Тракезию ремесленника, не заслужил такой участи.
"Ни один человек не заслуживает такой участи", - подумал Криспин. У него пересохло горло, трудно было глотать. Туман плыл и кружился, деревья исчезали, потом снова обступали их тесной толпой. Мокрые листья и мокрая земля отмечали безнадежно извилистую тропу. Зубр вел их дальше; лес проглотил их, будто пасть живого существа. Время расплывалось, как расплывался видимый мир. Криспин представления не имел, как далеко они ушли. Не в силах сдержаться, полный благоговения и страха, он снова прикоснулся к птице. И не смог удержать ее в руке. Теперь ее жар проникал даже сквозь плащ и тунику. Он чувствовал ее на своей груди, словно уголек из костра.
- Линон? - снова молча позвал он, но в ответ ощутил лишь тишину.
Тут он удивил сам себя - начал молиться без слов Джаду, богу Солнца, о своей душе, о душе матери и друзей и об ушедших душах Иландры и девочек. Он просил Света, для них и для себя.
Прошло чуть меньше двух недель с тех пор, когда он говорил Мартиниану, что больше ничего не хочет от жизни, что у него нет желаний, что он не стремится путешествовать, что ему некуда идти в этом опустевшем, разоренном мире. Он не должен так дрожать, так остро чувствовать изменчивую густоту леса вокруг них и туман, шарящий по лицу, словно липкие пальцы, и так бояться этого существа, которое ведет их все дальше и дальше. Ему следует быть готовым умереть здесь, если он тогда говорил правду. Потрясенный своим открытием, Криспин понял, что это не было правдой. И правда обрушилась молотом на его сильно бьющееся сердце, разбив иллюзии, которые он больше года копил и лелеял. Кажется, он закончил еще не все дела в своем доме смертного. Кое-что все же еще надо было сделать.
И он даже знал, что именно. Он почти лишился зрения в этом мире и видел только стволы деревьев и изогнутые ветки в сером тумане, тяжелые падающие листья и черную массу зубра впереди. Но зато он видел то, чего он хочет, словно высвеченное огнем. Он был слишком умным человеком, даже полный страха, чтобы не заметить в этом иронии. Всякой иронии. Но он теперь знал, что хочет сделать, в глубине души, и ему хватило мудрости признаться в этом сейчас, в лесу.
На куполе, из стекла, из простых и полудрагоценных камней, из мерцающего, струящегося из окон света и сияния свечей внизу Криспин хотел сотворить произведение непревзойденной красоты, которое останется надолго.
Это творение говорило бы о том, что он, мозаичник Кай Крисп из Варены, родился, прожил жизнь и достиг понимания частицы природы мира, того, что лежит в основе поступков женщин и мужчин, в их душе, в красоте и страдании их короткой жизни под солнцем.
Ему хотелось создать мозаику, которая сохранится в веках, чтобы живущие после знали, что это он ее сделал, и чтили его. А это, думал он, шагая под черными деревьями, с которых падали капли, по пропитанным водой, гниющим листьям леса, означало бы, что он оставил свой след на земле, что он был.
Так странно было сознавать, что только на краю пропасти, на пороге тьмы или святого божьего света, человек способен понять и принять стремление собственного сердца к чему-то большему. К жизни.
Криспин почувствовал, что теперь его страх исчез. Еще одна странность. Он оглянулся на густые тени леса, и они его не испугали. Что бы ни лежало вне поля зрения, там не могло таиться ничего столь же потрясающего, как то создание, которое шагало впереди него. Вместо страха он чувствовал теперь невыразимую грусть. Словно все, кто был рожден в этот мир, чтобы умереть, шагали рядом с ними в тумане, и каждый стремился к чему-то, чего он никогда не узнает. Он снова прикоснулся к птице. Этот жар, жар жизни в сыром, сером холоде. Света не было. Линон оставалась такой же темной и неприметной, как всегда. В Древней Чаще сияния нет.
Только это устрашающее создание, изящное, несмотря на свою массивность, которое вело их среди высоких, молчаливых деревьев неизмеримо долго, пока они не вышли на поляну, один за другим, и без всяких слов или звуков Криспин понял, что это место жертвоприношений. "Архилох Аретский, - подумал он, - родился тогда, когда мужчины и женщины умирали во славу Людана в этом лесу".
Зубр повернулся к ним.
Они стояли в ряд лицом к нему, Касия и двое мужчин по обеим сторонам от нее. Криспин вздохнул. Бросил взгляд на Варгоса через голову девушки. Их взгляды встретились. Туман поднялся вверх, серый и холодный, и здесь все было ясно видно. Он увидел страх в глазах Варгоса и еще увидел, что Варгос борется с ним. И проникся к нему восхищением.
- Прости меня, - произнес он слова, странно прозвучавшие в лесу. Ему показалось важным сказать это. Подтвердить существование мира за пределами этой поляны, этих теснящихся деревьев, с которых молча падали мокрые листья на мокрую, холодную траву. Варгос кивнул головой.
Девушка опустилась на колени. Она казалась очень юной, почти ребенком, утонувшим в его запасном плаще. Жалость шевельнулась в душе Криспина. Он посмотрел на стоящее перед ними существо, в его темные, огромные, древние глаза и тихо сказал:
- Ты уже получил кровь и жизнь на дороге. Неужели тебе нужна и ее жизнь? И наша?
Он не знал, что собирается это сказать. Услышал, как Варгос втянул в себя воздух. Криспин приготовился к смерти. Сейчас земля зарокочет, как недавно. Эти рога вонзятся в его плоть. Он продолжал смотреть в глаза зубра, и это потребовало от него больше мужества, чем когда-либо в жизни.
И ясно увидел в них не гнев, не угрозу, а растерянность.
И в это мгновение Линон наконец заговорила.
- Ему не нужна девушка, - произнесла птица очень мягко, почти нежно, у него в голове. - Он пришел за мной. Положи меня на землю, Криспин.
- Что? - От изумления он произнес это вслух. Зубр оставался неподвижным и смотрел на него. Или нет, не на него. На маленькую птичку, висящую у него на шее на потертом кожаном шнурке.
- Сделай это, дорогой мой. Так было предначертано давным-давно. Ты не первый человек с запада, который пытается отнять у Людана жертву.
- Что? Зотик? Что он...
Мысли у Криспина путались, но он кое-что вспомнил и ухватился за это в поисках опоры. Та долгая беседа в доме алхимика, чашка травяного чая, голос старика: "Только у меня есть доступ к определенным силам. Я нашел его во время странствий, в строго охраняемом месте... и ценой некоторого риска".
Кое-что начало - только начало - проясняться для него. Другого рода туман начал рассеиваться. Он почувствовал биение собственного сердца, своей жизни. - Конечно, Зотик, - по-прежнему мягко ответила Линон. - Подумай, дорогой мой. Откуда иначе я бы знала об этих обрядах? Времени нет, Криспин. Все еще может измениться. Он ждет, но это место крови. Сними меня с шеи. Положи на землю. Уходи. Уведи остальных. Ты принес меня назад. Я думаю, вам будет позволено уйти.
У Криспина опять пересохло во рту. Появился вкус пепла. Никто не шевелился после того, как девушка опустилась на колени. На поляне нет ветра, понял он. Туман неподвижно висел над ветвями деревьев. Когда падали листья, казалось, что они спускаются с облаков. Он видел белые клубы тумана от дыхания зубра в холодном воздухе.



Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 [ 10 ] 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?

 

ВЫБОР ЧИТАТЕЛЯ

главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

СЛУЧАЙНАЯ КНИГА
Copyright © 2004 - 2020г.
Библиотека "ВсеКниги". При использовании материалов - ссылка обязательна.