read_book
Более 7000 книг и свыше 500 авторов. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

Литература
РАЗДЕЛЫ БИБЛИОТЕКИ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ КНИГ

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ АВТОРОВ

ПАРТНЕРЫ
Аппараты гаминатор слотс, http://rspani.ru - гарантия непрекращающегося азарта, денег в кошельке!


ПОИСК
Поиск по фамилии автора:


Ðåéòèíã@Mail.ru liveinternet.ru: ïîêàçàíî ÷èñëî ïðîñìîòðîâ è ïîñåòèòåëåé çà 24 ÷àñà ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ
По всем вопросам писать на allbooks2004(собака)gmail.com

АВТОРСКИЕ ПРАВА
Использовать только для ознакомления. Любое коммерческое использование категорически запрещается. По вопросам приобретения прав на распространение, приобретение или коммерческое использование книг обращаться к авторам или издательствам.


Артур Конан Дойл


Англо-Бурская война (1899—1902)

Посвящается Джону Л. Ленгмэну, который отдал своё состояние и то, что он ценил больше денег, на службу отечеству и облегчение страдания
Предисловие к последнему изданию
В течение большой бурской войны в свет вышло примерно шестнадцать изданий этой работы, каждое из которых, надеюсь, стало несколько полнее и точнее предыдущего. Темне менее, я с полной ответственностью могу заявить, что несомненные ошибки были немногочисленны: мне ни разу не пришлось отказываться от высказанных суждений, весьма редко корректировать их. При подготовке к последнему изданию первоначальный текст подвергся тщательной редакции: дополнительные сведения не превысили объёма повествования в один том. Относительно многих эпизодов последнего периода войны нельзя быть уверенным, что доступных материалов достаточно для детальной и завершённой хроники. Однако на основании официальных сообщений, газетных репортажей и многочисленных личных писем я сделал все, на что способен, чтобы дать ясное и правдивое изложение событий. Оно иной раз может показаться слишком кратким, но следует учитывать соразмерность сражений 1899—1900 годов и столкновений 1901—1902.
Мои информанты столь многочисленны, что нереально, несмотря на все моё желание, назвать всех поимённо. Из корреспондентов, в чьих работах я черпал информацию, я должен выразить особую признательность господам Берли, Невинсону, Бэттерсбаю, Стюарту, Амери, Аткинсу, Бейли, Киннеиру, Черчиллю, Джеймсу, Ральфу, Барнесу, Максвеллу, Пирсу, Гамильтону и другим. Отдельно отмечу представителя газеты «Стэндард», работавшего в последний год войны. Из всех дошедших до народа сообщений о событиях во Флакфонтейне, конвое Вондонопа и Твибоше только его корреспонденции были достоверными.
Артур Конан Дойл
Андершоу, Хиндхед, сентябрь, 1902 год.
Глава I.
Бурские государства
Возьмите сообщество голландцев того типа, которое в течение пятидесяти лет противостояло всей мощи Испании да ещё в то время, когда эта страна была самой великой державой мира. Соедините с ними породу тех несгибаемых французских гугенотов, что оставили собственные дома и имущество и навсегда покинули свою страну после аннулирования Нантского эдикта[1].В результате, вне всякого сомнения, получится один из самых стойких, отважных и неукротимых народов, когда-либо обитавших на земле. Возьмите этих несгибаемых людейи семь их поколений; упражняйте их в постоянной борьбе с дикарями и свирепыми животными в условиях, при которых слабые не выживают; предоставьте им возможность достичь исключительного мастерства в искусстве владения оружием и верховой езде; дайте им территорию, в высшей степени подходящую для тактики охотника, меткого стрелка и наездника; наконец, закалите их боевые качества строгой фаталистичной ветхозаветной верой и страстным всепоглощающим патриотизмом. Соедините все эти качества и побуждения в одном человеке — и вы получите современного бура — самого серьёзного противника, какой когда-либо вставал на пути Британской империи. Наша военнаяистория в значительной степени состоит из столкновений с Францией, однако Наполеон и все его опытные солдаты никогда не относились к нам с такой непримиримостью, как эти непреклонные фермеры, с их древней теологией и весьма современными винтовками.
Взгляните на карту Южной Африки. Там, в самом центре британских владений, как косточка в персике, простирается земля двух республик — обширная территория для столь немногочисленного народа. Как они там оказались? Кто эти германцы, так глубоко проникшие в Африку? Это старая история, но, тем не менее, её придётся рассказать ещё раз, даже если наше повествование и не нуждается в обстоятельном вступлении. Нельзя узнать и понять бура, не принимая во внимание его прошлое, поскольку он таков, каким его сделало прошлое.
Впервые голландцы обосновались на мысе Доброй Надежды примерно в то время, когда Оливер Кромвель находился в зените — в 1652 году, если уж быть абсолютно точным. Португальцы появились там раньше, но, устав от ужасной погоды и увлекаемые вперёд слухами о золоте, они прошли мимо надлежащего места для закрепления своего господства и устремились дальше, чтобы поселиться вдоль восточного побережья. Золото там было, однако немного, и эти португальские колонии так никогда и не стали для метрополии источником благосостояния, и не станут до того самого дня, пока Великобритания не подпишет огромный чек за залив Делагоа. На избранном португальцами побережье свирепствовала малярия. Сотни миль ядовитых болот отделяли их от внутреннего плато со здоровым климатом. В течение столетий эти пионеры южноафриканской колонизации пытались проникнуть в глубь страны, но, следуя течению рек, не смогли продвинуться далеко. Кровожадные туземцы и тяжёлый климат преграждали им дорогу.
Однако с голландцами все сложилось иначе. Климатические трудности, отпугнувшие португальского искателя приключений, стали для них источником успеха. Холод, скудость и бури воспитывают качества, создающие владык. Именно люди из промозглой и бесплодной земли взрастили детей света и пекла. Таким образом, в тяжёлом климате на мысе Доброй Надежды голландцы стали только сильнее и преуспели во всем. Они не пошли в глубь страны, потому что их было немного, а требовалось, чтобы все были под рукой.Но они строили себе дома и снабжали Нидерландскую Ост-Индскую компанию продовольствием и водой, постепенно создавая небольшие городки — Винберг, Стелленбош, и распространяя свои поселения вверх по склонам, ведущим к большому центральному плато, простирающемуся на сто пятьдесят миль от гребня Кару к долине Замбези. Затем прибавились переселенцы-гугеноты — лучшая кровь Франции, — всего три сотни, — горстка отборного зёрна, вброшенная, чтобы придать изящества и энтузиазма крепкой тевтонской породе. В истории норманнов, гугенотов, французских эмигрантов можно видеть, как великая рука снова и снова опускалась в этот амбар и одаривала народы великолепными семенами. Франция не основала новых стран, как её великий соперник, однако она сделала все другие страны богаче при смешении с её отборнейшими людьми. Ру, Дю Туа, Жубер, Дю Плесси, Вильерс и десятка два других французских фамилий — одни из самых привычных в Южной Африке.
В следующие сто лет история колонии представляет собой последовательное освоение африканерами огромных просторов вельда, лежащего к северу от них. Скотоводство стало товарным, а на территории, где шести акров земли едва хватает одной овце, даже для небольшого стада требовались обширные фермы. Шесть тысяч акров составляло обычную величину, за что правительству надлежало платить пять фунтов ренты в год. Болезни, принесённые белым человеком в Африку, как в Америке и Австралии, были для аборигенов смертельными, и эпидемия оспы очистила пришельцам пространство. Они продвигались все дальше и дальше на север, здесь и там основывая городки, такие как Грааф-Рейнет и Свеллендам, где нидерландская реформаторская церковь и магазин предметов первой необходимости объединяли вокруг себя немногочисленные разбросанные жилища. Поселенцы уже выказывали ту самостоятельность и независимость от Европы, которая является их самой характерной чертой. Даже проявление власти Нидерландской компании (старшего, но менее значительного брата «Джон компани»[2]в Индии) заставило их восстать. Правда, местный бунт почти не заметили из-за всемирного катаклизма, последовавшего за Французской революцией. Через двадцать лет (в течение которых мир был сотрясён титанической борьбой между Англией и Францией в финальном подсчёте очков за игру и выплате ставок), в 1814 году, Капская колония была присоединена к Британской империи.
В нашем обширном собрании стран, пожалуй, нет другой страны, права Британии на которую были бы так же неоспоримы, как на эту. Мы владеем ею на двух основаниях — по праву завоевания и по праву покупки. В 1806 году британские войска высадились, разбили местную армию и захватили Кейптаун. В 1814 году мы выплатили штатгальтеру огромную сумму в шесть миллионов фунтов за передачу капской земли и некоторых других территорий Южной Америки. Возможно, эта сделка была заключена слишком быстро и недостаточно тщательно в происходившем тогда общем переделе. В качестве пункта захода на пути в Индию место представлялось ценным, однако саму страну считали бесплодной и нерентабельной. Какова была бы позиция Каслрея или Ливерпуля, если бы они до конца представляли себе, что приобретается за наши шесть миллионов фунтов? В списке оказались бы и выгодные моменты, и наносящие весьма большой ущерб: девять ожесточённых «Кафрских войн»[3],самые крупные в мире алмазные копи, богатейшие месторождения золота, две дорогостоящие и весьма неприятные военные кампании против людей, которых мы уважаем, дажесражаясь с ними, и, наконец, теперь, мы надеемся, мирная и процветающая Южная Африка с равными правами и одинаковыми обязанностями для всех в ней живущих. Нет сомнений, что будущее готовит нам много хорошего в этой земле, поскольку даже если просто принять во внимание прошлое, то появятся основания сказать, что мировое общественное мнение недооценивает нас, нашу силу и благосостояние, потому что британские владения на этой территории никогда не выходили за пределы радиуса действия наших корабельных пушек. Однако, конечно, самое трудное суть самое благородное, и, оглядываясь назад, наши потомки могут видеть, что эта долгая борьба, со всеми её неудачами и успехами, потоками крови и сокровищ, всегда велась с высокой и благородной целью.
Документы, подтверждающие наши права владения, как я уже говорил, бесспорны, однако в их положениях есть одно прискорбное упущение. С трех сторон границы территории определяет океан, однако с четвёртой — граница не оговорена. Нет и слова о «районах, расположенных вглубь от прибрежной полосы», поскольку ни о термине, ни о самом вопросе тогда и не думали. Купила ли Великобритания обширные районы, простирающиеся за пределами поселений? Или за недовольными голландцами осталось право продвинуться вглубь и создать новые государства, чтобы преградить путь англо-кельтским колонистам? В этих вопросах находится исток всех последующих проблем. Американец мог бы понять суть спорного момента, представив себе, будто после основания Соединённых Штатов голландские жители штата Нью-Йорк переселились в западном направлении и создали новые сообщества под другим флагом. Заселив эти западные штаты, американские граждане столкнулись бы с проблемой, которую приходится решать в Южной Африке. Если бы они обнаружили, что новые государства настроены категорически антиамерикански и всячески препятствуют прогрессу, то, несомненно, испытали бы те затруднения, которые приходится преодолевать нашим политикам.
В момент передачи под британский флаг количество колонистов — голландцев, французов и немцев — приближалось к тридцати тысячам человек. Они являлись рабовладельцами, и рабов насчитывалось не меньше, чем их самих. Перспективы полного слияния британцев и первопоселенцев не вызывали сомнений, поскольку это были люди одного корня, и их мировоззрение различалось лишь степенью фанатизма и нетерпимости. В 1820 году туда доставили пять тысяч британских поселенцев, их расселили на восточных границах колонии, и с этого времени начался медленный, но постоянный приток англоговорящих жителей. Британское правление отмечено как историческими просчётами, так и историческими достоинствами. Оно было мягким, основанным на законе, нравственным, бестактным и непоследовательным. В целом, оно могло бы стать прекрасным, если бы оставило все как есть. Изменять же заведённый порядок наиболее консервативного из германских народов было предприятием опасным: оно повело к тем многочисленным осложнениям, которые и составили бурную историю Южной Африки.
Имперское правительство всегда придерживалось благородно гуманных взглядов на права аборигенов и считало своим долгом отстаивать закон. Мы полагаем (и справедливо), что британская Фемида должна быть если не абсолютно слепой, то по крайней мере не различать цвета кожи. Сия точка зрения безукоризненна в теории и совершенно неопровержима, однако, по всей вероятности, вызывает раздражение, когда бостонский моралист или лондонский филантроп навязывают её людям, чьё общество построено на постулате, что негры — низшая раса. Такие люди предпочитают самостоятельно совершенствовать свои моральные принципы, а не получать их от тех, кто живёт в абсолютно других условиях. Они считают (и не без оснований), что это есть лёгкая форма добродетели — из безмятежности упорядоченной жизни в домах на Бейкон-Стрит или Белгрейв-Сквер[4]указывать, каковы должны быть отношения между белым хозяином и его полудикими работниками. Обе части англо-кельтской нации начали разбираться в этом вопросе, и все попали в неприятное положение.
Британское правительство в Южной Африке всегда играло непопулярную роль друга и защитника чернокожих слуг. Именно по этому поводу возникли первые разногласия между старыми поселенцами и новой администрацией. Бунт с кровопролитием произошёл после того, как одного голландского фермера арестовали за жестокое обращение со своим рабом. Выступление подавили, а пятерых участников повесили. Такое наказание было чрезмерно суровым и весьма неразумным. Отважный народ может забыть потери в сражениях, но жертву виселицы — никогда. Создание политических мучеников — самое большое безумие для государственной власти. Правда, и человек, осуществивший арест, и судья, приговоривший арестованных, были голландцами, а британский губернатор выступал на стороне милосердия, но все это впоследствии было забыто, в стремлении нажить на инциденте расовый капитал. Оставшаяся стойкая обида проявилась после налёта Джеймсона, когда казалось, что руководителей этого злосчастного предприятия могут повесить: совершенно очевидно проводилась параллель от фермерского дома в Кукхаус-Дрифте к Претории — англичане должны умереть, как умерли голландцы в 1816 году. Слэгтерс-Нек ознаменовал расхождение путей британского правительства и африканеров.
Вскоре раскол стал ещё более явным. Происходили неблагоразумные манипуляции в органах местного самоуправления, голландцев заменяли на англичан в судах. Проявив щедрость за чужой счёт, английское правительство назначило чрезвычайно мягкие сроки наказания племенам кафиров, которые в 1884 году совершили набеги на приграничные фермы. А затем, ко всему прочему, в том же самом году в Британской империи отменили рабство, что раздуло тлеющее недовольство в настоящее пламя.
Следует признать, что конкретно в этом случае британский филантроп был готов платить за то, что считал справедливым. Отмена рабства являлась благородной государственной акцией, её моральный аспект опередил своё время: британскому парламенту пришлось ассигновать огромную сумму в двадцать миллионов фунтов стерлингов на выплату компенсации рабовладельцам и таким образом ликвидировать зло, к которому метрополия не имела прямого отношения. Ясно, что следовало бы делать это непосредственно там, где существовало рабство, — если бы мы подождали создания в соответствующих колониях собственных правительств, не пришлось бы осуществлять отмену конституционными методами. Поворчав, добропорядочный британский домовладелец достал из кармана кошелёк и заплатил за то, что полагал правильным. Если Божья милость сопутствует добродетельным поступкам, которые не приносят ничего, кроме печалей, то нам можно надеяться на неё в связи с этим освобождением. Мы потратили деньги, мы нанесли ущерб своим западноиндийским колониям, и мы породили недовольство в Южной Африке, которому не видно конца. Тем не менее, если бы пришлось решать все снова, нам, бесспорно, следовало бы повторить этот поступок. Высшая мораль может оказаться также высшей мудростью, когда история подходит к своему завершению.
Однако детали сей меры были не столь достойны уважения, как сам принцип. Её осуществили настолько внезапно, что страна не имела времени приспособиться к новым условиям. Южной Африке выделили три миллиона фунтов стерлингов, что давало за раба от шестидесяти до семидесяти фунтов — сумму, значительно уступающую сложившимся к тому времени местным ценам. К тому же, выплату компенсации решили производить в Лондоне, поэтому фермеры продавали свои иски посредникам по сниженной цене. В каждом небольшом городке и каждом лагере скотоводов на Кару происходили массовые митинги протеста. Возродился старый голландский дух — дух, который сносит все преграды. Бунт был бессмысленным. Однако к северу от Кару простирались бескрайние незанятые земли. Кочевая жизнь их не пугала, как и жизнь в огромных воловьих повозках, похожих на те, в которых некогда их предки появились в Галлии — одновременно и средство передвижения, и крепость. Одну за другой повозки нагружали, запрягали большие упряжки, женщин сажали внутрь, мужчины с длинноствольными винтовками шагали рядом — начинался великий исход. За переселенцами следовали стада и гурты, собирать и вестикоторые помогали дети. Один оборванный маленький мальчишка лет десяти тоже щёлкал бичом позади волов. Он являл небольшую частицу отдельной группы, однако он представляет для нас особый интерес, потому что его имя — Стефан Крюгер.
Это был странный исход, в современную эпоху его можно сопоставить разве что с выступлением мормонов в поисках обетованной земли Юты. В северном направлении местность была достаточно известна и даже отчасти заселена, но только до реки Оранжевая, а за ней лежал обширный район, куда проникали лишь отважный охотник или отчаянный первопроходец. Так случилось — если случай вообще имеет место в серьёзных предприятиях человека, — что победитель зулус пронёсся по этой земле, оставив её незаселённой, не считая карликов бушменов, страшных туземцев, — самых низкорослых представителей рода человеческого. Там для переселенцев были хорошие пастбища и плодородная земля. Двигались они небольшими отдельными группами, но общее их количество было значительным, по свидетельству их историка, от шести до десяти тысяч, что составляло примерно четверть всего населения колонии. Некоторые из первых отрядов погибли. Многие остановились в районе высокой горы, восточнее Блумфонтейна, создалитам свой центр и впоследствии организовали Оранжевое Свободное Государство. Другую часть переселенцев отрезали грозные матабели, племя из большого народа зулу. Выжившие объявили им войну, и уже в этой первой своей военной кампании они показали то высочайшее мастерство менять тактику в соответствии с противником, которое явило их важнейшее боевое качество. Отряд (коммандо), выступивший на битву с матабели, насчитывал, говорят, сто тридцать пять фермеров. Противник имел двенадцать тысячкопьеносцев. Они сошлись у реки Марико, недалеко от Мафекинга. Буры настолько искусно сочетали использование лошадей и ружей, что побили треть врагов, не потеряв ни одного из своих товарищей. Они галопом приближались к противнику, давали залп, а затем отходили, прежде чем их успевали достать копьеносцы. Когда дикари пускались в преследование, буры отступали. Когда погоня захлёбывалась, буры останавливались, и ружейный огонь начинался снова. Стратегия простая, но исключительно эффективная. Вспоминая, как часто с тех пор наши собственные кавалеристы сражались с дикарями в разных частях мира, горько сожалеешь о приверженности военным традициям, характерной для нашей армии.
Эта победа фоортреккеров[5]расчистила территорию между реками Оранжевая и Лимпопо, части которой стали известны под названиями Трансвааль и Оранжевое Свободное Государство. Тогда же ещё одна часть переселенцев нагрянула в район, теперь известный как Наталь, и разбила Дингаана, великого вождя зулусов[6].Не имея возможности, поскольку с ними были семьи, применить конную тактику, показавшую себя столь эффективной против матабели, они снова проявили свою способностьучитывать ситуацию и встретили зулусских воинов в каре из повозок — мужчины стреляли, пока женщины заряжали. Было убито шесть бюргеров и три тысячи зулусов. Если бы подобную тактику использовали против тех же самых зулусов через сорок лет, нам не пришлось бы скорбеть о бедствии у Исандлваны[7].
И теперь, в конце своего долгого пути, преодолев барьеры расстояния, природы и врагов, буры увидели то, чего ожидали меньше всего, — флаг Великобритании. Буры захватили Наталь изнутри, но Англия ещё раньше сделала это с моря, и небольшая колония англичан осела в Порт-Натале, теперь известном как Дурбан. Местное правительство, однако, действовало нерешительно, и только захват Наталя бурами заставил его объявить эту территорию британской колонией. Одновременно оно провозгласило принцип невозможности для британского гражданина отказаться от подданства по собственному желанию, и странствующие фермеры, куда бы они ни пошли, все равно оставались пусть первопроходцами, но британских колоний. Чтобы подчеркнуть сей факт, в 1842 году в современный Дурбан были высланы три роты солдат — обычный капральский караул, с которым Великобритания учреждает новое владение. Эту горстку людей буры подстерегли и разбили, как очень часто с тех пор делали их потомки. Однако уцелевшие укрепились и удерживали оборонительный рубеж — тоже как их потомки — до тех пор, пока не прибыло подкрепление, и фермеры рассеялись. Поразительно, как одинаковые факторы всегда будут давать в истории одинаковые результаты. Здесь, в этой первой схватке, — отображение всех наших военных столкновений с этими людьми. Нерасчётливо настойчивое наступление, поражение, бессилие фермеров против самых незначительных оборонительных сооружений — история, повторяющаяся снова и снова, и различающаяся лишь степенью значительности. Наталь с этого времени стал британской колонией, и большая часть буров с горьким сердцем отправилась в запряжённых волами фургонах на север и восток, чтобы рассказать о несправедливости своим собратьям в Оранжевой Республике и Трансваале.
Имели ли они основания говорить о несправедливости? Сложно подняться на ту высоту философской отстраненности, которая позволяет историку абсолютно беспристрастно судить о событиях, в которых одной из сторон в спорном вопросе является его собственная страна. Однако мы, по меньшей мере, можем допустить, что у нашего противника есть свои аргументы. Британская аннексия Наталя, безусловно, не носила определённого характера, и это они, а не мы первыми подорвали власть кровожадных зулусов, распространявшуюся на всю страну. После столь тяжких испытаний и таких значительных побед им было тяжело отступиться от завоёванной плодородной земли и возвратиться на бедные пастбища горных вельд. Буры ушли из Наталя с тяжёлым чувством обиды, отравившим с тех самых пор наши отношения с ними. Это небольшое столкновение солдат и переселенцев было в определённом смысле знаменательным событием, поскольку буру преградили путь с моря, ограничив его притязания на землю. Если бы он шёл другим путём, к морским державам присоединился бы новый и, вероятно, весьма грозный флаг.
Прибывшие из Капской колонии пополняли ряды переселенцев, занимавших огромное пространство между реками Оранжевой на юге и Лимпопо на севере, пока их количество не достигло пятнадцати тысяч душ. Это население размещалось на территории, равной Германии и большей, чем Пенсильвания, Нью-Йорк и Новая Англия. Форма правления у них была демократической и индивидуалистической до последней степени, почти исключающей какое-либо единство. Войны с кафирами и страх вкупе с неприязнью к британскому правительству, кажется, являлись единственным, что связывало их друг с другом. Они, как яйцеклетка, делились и подразделялись внутри собственных границ. Трансвааль был полон небольших крепких и в высшей степени горячих общин, которые ссорились между собой так же неистово, как они делали это с властями в Капской колонии. Лиденбург, Зоутпансберг и Почефстром находились на грани войны друг с другом. На юге, между Оранжевой и Ваалем, вообще не было никакой формы правления: неуправляемая масса голландских фермеров, басуто, готтентотов и метисов хронически пребывала в состоянии брожения, не признавая ни британской власти к югу от них, ни Трансваальских республик к северу. В конце концов, хаос стал невыносимым, и в 1848 году в Блумфонтейн ввели войска и присоединили этот район к Британской империи. В Боомплатсе переселенцы оказали тщетное сопротивление и после единственного поражения позволили ввести себя в круг цивилизованных норм жизни.
В это время Трансвааль, где осело большинство буров, желал официального признания своей независимости, и британские власти решили предоставить его им раз и навсегда. Огромная бесплодная земля, производившая разве что метких стрелков, не представляла интереса для Министерства по делам колоний, которое тяготело к ограничению своих обязанностей. Стороны подписали конвенцию, известную под названием Сэндриверская конвенция, что составило один из базисных моментов в южноафриканской истории. По этой конвенции британское правительство гарантировало бурским фермерам право самостоятельного ведения своих дел и управления по собственным законам, без какого-либо вмешательства со стороны британцев. В качестве особого условия Британия оговорила отсутствие рабства, и на этом умыла руки относительно всего вопроса, как ей казалось, навсегда. Так официально родилась Южноафриканская Республика.
На следующий год после подписания Сэндриверской конвенции вторая республика, Оранжевая Республика, была создана в результате добровольного ухода Великобританиис территории, занимаемой ею в течение восьми лет. Восточный вопрос уже становился чрезмерно острым, и все люди видели надвигающуюся тучу большой войны. Британские официальные лица чувствовали, что связаны большими обязательствами во всех частях мира, а южноафриканские присоединения, с их спорной ценностью, всегда несут лишь дополнительные проблемы. Против воли значительной части населения (большинства или нет, сказать невозможно) мы вывели свои войска так же дружественно, как римляне ушли из Британии, и предоставили новой республике полную и неограниченную самостоятельность. На основании петиции против вывода войск, правительство метрополии ассигновало тогда сорок восемь тысяч фунтов стерлингов для компенсаций пострадавшим от этой перемены. Какие бы исторические претензии ни имел к Великобритании Трансвааль, мы, по меньшей мере, можем утверждать, исключая, возможно, один момент, что перед Оранжевой Республикой наша совесть абсолютно чиста. Таким образом в 1852 и 1854 годах родились сильные государства, способные какое-то время держать на расстоянии объединённые силы империи.
Тем временем Капская колония, несмотря на эти отделения, процветала, и её население — англичане, немцы и голландцы — к 1870 году превысило двести тысяч человек, при некотором преобладании голландцев. Согласно колониальной политике либеральной партии Великобритании, пришло время обрезать поводок и позволить молодому государству самому вести свои дела. В 1872 году ему предоставили полную автономию, губернатор, как представитель Королевы, сохранил формальное, неиспользуемое право ветирования законодательства. По этой системе голландское большинство колонии могло (оно так и сделало) привести к власти своих представителей и руководить в соответствии с голландскими традициями. Уже была восстановлена голландская судебная процедура, и голландский язык наравне с английским получил в стране статус официального. Исключительная терпимость этих мер и последовательность их осуществления, как бы ни противоречили они представлениям англичан, послужили одной из главных причин, покоторой в Капской колонии так сильно стали негодовать по поводу притеснения британских поселенцев в Трансваале. Голландское правительство управляло британцами в британской колонии, в то время как буры не желали допускать англичанина до выборов в муниципальный совет города, который он сам построил. К сожалению, однако, несведущий бурский фермер продолжал воображать, что его южные родственники находятся в рабской зависимости, так же как отпрыск ирландского эмигранта все ещё рисует себе Ирландию под гнётом карательных законов и чуждой церкви.
В течение двадцати пяти лет после Сэндриверской конвенции бюргеры Южноафриканской Республики вели напряжённое и бурное существование, непрерывно сражаясь с неграми и, время от времени, друг с другом, иногда совершая неудачные нападения на небольшую голландскую республику на юге. Субтропическое солнце производило новые ферменты в спокойной фризской крови, создавая народ, который соединил темпераментность и раздражительность юга с грозной стойкостью севера. Страстная энергия и горячие амбиции порождали междоусобицы и соперничество, достойные средневековой Италии, и история раскольнических маленьких общин живо напоминает главу из Гвиччардини[8].Последовала дезорганизация. Бюргеры не желали платить налоги, и казна была пуста. Одно агрессивное племя кафиров угрожало им с севера, зулусы — с востока. Английские сторонники преувеличивают, представляя, будто наше вмешательство спасло буров, поскольку нельзя прочесть их военную историю и не увидеть, что они являлись достойными соперниками зулусам и секукуни вместе взятых. Однако, безусловно, масштабное нашествие надвигалось, а разбросанные фермы были так же открыты для кафиров, как наши фермерские усадьбы в американских колониях, когда индейцы выходили на тропу войны. Сэр Теофилес Шепстон, британский комиссар, после трехмесячного изучения разрешил все вопросы формальной аннексией страны. Тот факт, что он овладел ею отрядом человек в двадцать пять, показывает его искреннее убеждение в том, что не следуетопасаться какого-либо вооружённого сопротивления. Таким образом, тогда, в 1877 году, была полностью аннулирована Сэндриверская конвенция и открыта новая глава в истории Юга.
В тот момент не чувствовалось какого-либо сильного неприятия присоединения. Людей угнетали проблемы, они устали от раздоров. Президент Бюргере подал официальный протест и поселился в Капской колонии, где получал пенсию от британского правительства. Меморандум против аннексии собрал подписи большинства бурских жителей, однако существовало значительное меньшинство, которое придерживалось противоположной точки зрения. Сам Крюгер принял оплачиваемую должность при правительстве. Все говорило за то, что люди, если управлять ими разумно, успокоятся под британским флагом. Утверждают даже, что они сами попросили бы о присоединении, если бы мы немногоповременили. При безотлагательном учреждении конституционного правительства, возможно, даже самые непримиримые из них склонились бы к тому, чтобы исторгать свои протесты в избирательные урны, а не в тела наших солдат.
Однако империи всегда не везло в Южной Африке, и в этом случае — особенно. Хотя и не по недобросовестности, а просто вследствие загруженности и медлительности, данные обещания не были выполнены безотлагательно. Наивные простые люди не понимают методов наших дипломатичных ведомств и считают уклончивость бюрократизмом и тупостью. Если бы трансваальцы подождали, они бы получили свой фолксраад и все, чего желали. Однако британскому правительству требовалось уладить некоторые другие местные вопросы, избавиться от секукуни и разбить зулусов, прежде чем приступать к выполнению своих обещаний. Эта проволочка вызвала острое негодование. К тому же мы неудачно выбрали губернатора. Бюргеры — простодушная братия, и они любят время от времени посидеть за чашечкой кофе с неравнодушным человеком, который старается ими руководить. Триста фунтов стерлингов в год на кофе, выделяемые Трансваалем своему президенту, отнюдь не проформа. Мудрый руководитель будет разделять дружелюбные и демократичные обычаи народа. Сэр Теофилес Шепстон делал это. Сэр Оуэн Ланион — нет. Не было ни фолксраада, ни кофе, и народное недовольство быстро нарастало. За тригода британцы разбили две угрожавшие стране орды дикарей. Финансы тоже были восстановлены. Аргументы, делавшие присоединение привлекательным, были ослаблены той самой властью, которая больше всего была заинтересована в их усилении.
Нельзя переусердствовать в подчёркивании, что при этой аннексии, отправной точке наших проблем, Великобритания, как бы она ни ошибалась, не имела явного эгоистического интереса. В те дни ещё не было ни копей Ранда, ни чего бы то ни было, чтобы прельстить самых алчных. Пустая казна и две войны с аборигенами — вот все, что мы получили. Все действительно считали, что страна находится в чересчур расстроенном состоянии, чтобы управлять своими делами, и превратилась, вследствие слабости, в кошмар и угрозу для соседей. В нашем поступке не было ничего низкого, хотя он, возможно, являлся и опрометчивым, и своевольным.
В декабре 1880 года буры восстали. Каждая ферма выставила своих стрелков, место сбора находилось возле ближайшего британского форта. По всей стране фермеры взяли в осаду наши небольшие отряды. Стандертон, Претория, Почефстром, Лиденбург, Ваккерстроом, Рустенберг и Марабастад — все были окружены, и все продержались до конца войны. На открытой местности нам везло меньше. Под Бронхорст-Спруитом небольшой британский отряд захватили врасплох и расстреляли без потерь со стороны противника. Оперировавший хирург оставил запись, что в среднем количество ран составило пять на человека. Под Лаингс-Неком уступавшее в численности соединение британцев предприняло попытку взять штурмом высоту, удерживаемую бурскими стрелками. Половина наших солдат погибла и получила ранения. Исход столкновения под Ингого можно назвать неопределённым, хотя мы понесли более тяжёлые потери, чем враг. И наконец, поражение у Маджуба-Хилл, где на горе четыреста пехотинцев были разбиты и сброшены толпой снайперов, которые подошли, скрываясь за камнями. Все эти события являлись не более чем столкновениями, и если бы за ними последовала конечная британская победа, их теперь вряд ли бы кто-нибудь помнил. Однако факт в том, что эти столкновения достигли своей цели, что и придало им преувеличенное значение. В то же время они могут возвещать о наступлении новой военной эры, потому что сделали очевидным факт, — правда, слишком плохо нами усвоенный, — что солдата делает стрельба, а не строевая подготовка. Поражает, что, получив такой опыт, британские военные власти продолжали предоставлять для стрельб только триста патронов в год и поощрять механистическую стрельбу залпами, которая не подразумевает никакой конкретной цели. С опытом первой бурской войны, немногое было сделано (как в тактике, так и в стрелковом деле), чтобы подготовить солдата ко второй. Значение конного стрелка, меткая стрельба на разную дальность, искусство укрываться — на все одинаково не обратили никакого внимания.
За поражением у Маджуба-Хилл последовала полная капитуляция правительства Гладстона[9],поступок как самый малодушный, так и самый благородный в новейшей истории. Большому человеку трудно отпустить небольшого, пока не нанесён удар, но когда большого уже трижды сбили с ног — это ещё труднее. Превосходящие британские силы были на месте, и командующий объявил, что враг у него в руках. Эти фермеры уже нарушали наши военные расчёты, и, возможно, задача Вуда и Робертса оказалась бы труднее, чем они предполагали, но, по крайней мере на бумаге, все выглядело так, будто врага можно разбить без особых осложнений. Так считала общественность, но, тем не менее, она, как и политики, согласилась остановить поднятый меч, несомненно, по моральным и христианским соображениям. Народ считая, что аннексия Трансвааля была явной несправедливостью, что эти фермеры имели право на свободу, за которую сражались, что для великойнации недостойно продолжать несправедливую войну ради военного реванша. Это было проявлением высокого идеализма, но его результат не вдохновляет на повторение подобного.
5марта 1881 года заключили перемирие, которое вылилось в мирный договор 23 числа того же месяца. Правительство, уступив силе (что оно неоднократно отрицало для создания благоприятного образа), превратило документ в неловкий компромисс. В политике идеализма и христианской морали нужно было идти до конца, если уж вообще встали на этот путь. Ясно, что, если аннексия была несправедливой, то Трансвааль следовало возвратить в состояние, в котором он находился до аннексии, в соответствии с Сэндриверской конвенцией. Однако правительство почему-то не желало заходить так далеко. Оно спорило по мелочам, играло словами и торговалось, пока новое государство не превратилось в странный гибрид, какого ещё никогда не видел мир, — в республику, являющуюся частью монархии, находящуюся в юрисдикции Министерства по делам колоний и фигурирующую в разделе новостей газеты «Таймс»[10]под заголовком «Колонии». Она была суверенной и, тем не менее, являлась субъектом какого-то нечёткого сюзеренитета с размытыми границами. В общем, своими положениями и упущениями заключённая в Претории конвенция доказывает, что в тот несчастливый 1881 год наши политические дела велись так же скверно, как и военные.
С самого начала не вызывало сомнений, что столь непоследовательное и спорное соглашение не может явиться окончательным, и в самом деле на нем ещё не высохли чернила, как началось активное движение за пересмотр. Буры полагали, и справедливо, что если их оставляют бесспорными победителями в войне, то они должны получить все плоды победы. С другой стороны, самой серьёзной проверке подверглась лояльность англоязычных колоний. Гордая англо-кельтская порода не привыкла сносить унижения, а акция правительства метрополии превратила их в побеждённых. Хорошо было жителю Лондона успокаивать свою задетую гордость мыслью, что он совершил благородный поступок, однако совсем иное чувствовал британский колонист в Дурбане или Кейптауне, оказавшийся униженным перед голландским соседом без собственного участия в деле, и когда даже не спросили его мнения по этому поводу. У него осталось неприятное чувство уязвлённого достоинства, которое, возможно, постепенно утихло бы, трактуй Трансвааль этот документ так, как предполагалось. Но это чувство становилось все более и более тяжёлым, так как в течение восемнадцати лет наши люди видели (или думали, что видели): уступки только ведут к новым требованиям, и голландские республики стремятся не просто к равенству, а к господству в Южной Африке. Профессор Брюс, доброжелательно настроенный критик, лично исследовав страну и изучив этот вопрос, оставил свидетельство, что в нашем поведении буры усматривают не великодушие, не гуманизм, а только страх. Прямой народ, они не скрывали своих чувств перед соседями. Можно ли удивляться тому, что с тех пор в Южной Африке постоянно существовала напряжённость, а британский африканер со страстью, неизвестной в Англии, мечтал о часе реванша?
После войны правительство Трансвааля осталось в руках триумвирата, а через год Крюгер стал президентом и занимал этот пост в течение восемнадцати лет. Его деятельность в качестве руководителя доказывает мудрость неписаного положения американской конституции, ограничивающей срок пребывания в этой должности. Продолжительное правление неизбежно превращает человека в диктатора. Сам старый президент говорил, в своей простодушной, но резкой манере, что, когда у вас есть хороший бык во главе упряжки, жалко его менять. Однако, если хорошему быку позволяют самому выбирать направление, он может завести повозку в трудное положение.
В течение трех лет небольшое государство выказывало знаки бурной активности. Принимая во внимание территорию равнявшуюся Франции, и население, едва превышавшее 50тысяч жителей, то можно было надеяться, что им достаточно места, чтобы не мешать друг другу. Однако эти бюргеры во всех направлениях переходили свои границы. Президент публично заявлял, что его заперли в краале, и он продолжает искать из него выход. Наметили большое переселение на север, но, к счастью, оно не заладилось. На востоке они напали на Зулуленд и, несмотря на британскую колонизацию этой земли, оторвали от неё треть, присоединив её к Трансваалю. На западе, вопреки заключённому три года назад договору, они атаковали Бечуаналенд и создали две новые республики — Гошен и Стеллаленд. В ответ на эти вопиющие действия Великобритании в 1884 году пришлось снарядить новую экспедицию под командованием сэра Чарльза Уоррена, чтобы выдворить разбойников из страны. Можно спросить, почему этих людей следует называть разбойниками, когда основателей Родезии зовут пионерами? Ответ в том, что договором определялись границы Трансвааля, которые эти люди перешли, тогда как при расширении Британской державы на север не происходило никакого нарушения обязательств. Результат противоправных действий буров являл собой такой скандал, на фоне которого теряются все драмы Южной Африки. И снова из кармана несчастного налогоплательщика достали кошелёк и вынули около миллиона фунтов на оплату расходов полицейских сил, необходимых для удержания в рамках закона этих нарушителей соглашений. Давайте помнить об этом, когда будем определять величину морального и материального ущерба, нанесённого Трансваалю, тем плохо продуманным и безрассудным предприятием — «набегом» Джеймсона.
В 1884 году делегация из Трансвааля посетила Англию, и по их ходатайству заключённая в Претории топорная конвенция превратилась в ещё более топорную Лондонскую конвенцию. Все поправки в положениях договора были в пользу буров, и вторая успешная война вряд ли дала им больше, чем они получили от лорда Дерби в мирное время. Трансвааль был переименован в Южноафриканскую Республику — такое изменение наталкивало на зловещую мысль о будущем расширении. Контроль Великобритании над внешней политикой был смягчён, хотя право вето сохранилось. Однако самый важный момент (и плодородная почва для будущей проблемы) состоял в одном упущении. Сюзеренитет — расплывчатая категория, но в политике, как в теологии, чем неопределённее понятие, тем сильнее оно задевает воображение и чувства людей. О сюзеренитете говорилось в преамбуле к первому договору, а во втором о нем не было ни слова. Был ли он, таким образом, аннулирован или нет? Точка зрения британцев состояла в том, что менялись лишь статьи договора, а преамбула осталась действительной для обоих документов. Они указывали, что в этой преамбуле провозглашался не только сюзеренитет, но и независимость Трансвааля, и если утрачивается одно, то должно терять силу и другое. Буры, со своей стороны, обращали внимание на тот факт, что вторая конвенция получила собственную преамбулу, которая, казалось бы, таким образом, заменила собой первую. Вопрос настолько формально-юридический, что представляется по сути одним из тех дел, которое следовало бы передать на рассмотрение коллегии иностранных правоведов или, возможно, в Верховный суд Соединённых Штатов. Если бы решение оказалось не в пользу Великобритании, мы бы приняли его смиренно как надлежащее наказание за небрежность наших представителей, которые не смогли чётко сформулировать нашу позицию. По словам Карлейля[11],политическая ошибка всегда заканчивается для кого-то разбитой головой. К сожалению, этим кем-то обычно становится кто-то другой. Мы прочли историю политических ошибок. Но очень скоро дойдём и до разбитых голов.
Вот, таким образом, краткое изложение событий вплоть до подписания конвенции, наконец, определившей (или не определившей) статус Южноафриканской Республики. Теперь нам придётся оставить более крупные вопросы и перейти к внутренним делам этого маленького государства, главным образом к той цепи событий, что занимала умы нашего народа больше, чем что-либо другое, со времён Индийского народного восстания[12].
Глава II.
Причина раздора
Может показаться, что существует какая-то связь между бесплодием поверхности и ценностью лежащих под ней полезных ископаемых. Скалистые горы Западной Америки, безводные равнины Западной Австралии, скованные льдом ущелья Клондайка и голые склоны вельда в Витватерсранде — вот покровы, под которыми находятся огромные хранилища мировых богатств.
О наличии в Трансваале золота знали и раньше, но только в 1886 году стало ясно, что лежащие примерно в тридцати милях к югу от столицы месторождения поразительно богаты. Содержание золота в кварце не слишком велико, и жилы не отличаются исключительной толщиной, но особенность рудников Ранда[13]состоит в том, что по всему золотоносному конгломерату металл распределён настолько равномерно, что предприятие может рассчитывать на стабильность, а это не характерно для такой отрасли промышленности. Там скорее карьеры, чем шахты. Добавьте сюда рудные жилы, которые первоначально разрабатывались при обнажении, а теперь изучены на очень значительные глубины и, оказывается, имеют там характеристики, равнозначные поверхностным. По самым умеренным оценкам, месторождение содержало золота на семьсот миллионов фунтов стерлингов.
Подобное открытие произвело соответствующий эффект. В страну ринулось огромное количество искателей приключений, некоторые из которых были достойными людьми, а другие — совсем наоборот. Однако существовали обстоятельства, отпугивавшие часть авантюристов, обычно устремлявшихся во вновь открытые месторождения золота. Здесь добыча не поощряла индивидуального старателя, самородки не сверкали под пестом для размельчения руды, как в Балларате[14],не вознаграждали золотоискателей за труды, как в Калифорнии. Это месторождение требовало сложного оборудования, которое мог обеспечить только капитал. Менеджеры,инженеры, рудокопы, технические специалисты, торговцы и маклеры, кормящиеся от рудников, являлись ойтландерами. Они происходили из всех подлунных народов, но подавляющее большинство составляли англо-кельты. Лучшие инженеры были американцами, лучшие горнорабочие — корнуольцами[15],лучшие менеджеры — англичанами, деньги для рудников в основном собирались в Англии. С течением времени, однако, укреплялись позиции немцев и французов, теперь их холдинги, вероятно, такие же крупные, как британские. Вскоре население центров золотодобычи превысило количество трансваальских буров, причём оно состояло преимущественно из молодых людей большого ума и энергии.
Ситуация сложилась странная. Я уже пытался донести суть дела до сознания американцев, предложив представить себе ситуацию, будто голландские граждане из Нью-Йорка переселились на запад и основали антиамериканское и в высшей степени реакционное государство. Развивая сравнение, теперь предположим, что это государство — Калифорния, и обнаруженное там золото привлекло огромное количество американских граждан, которых, в конце концов, стало больше, чем первопоселенцев, а к ним плохо относятся, облагают тяжёлыми налогами, и те оглушают Вашингтон справедливыми протестами по поводу ущемления своих прав. Вот точная аналогия отношений между Трансваалем, ойтландерами и британским правительством.
Что ойтландеры терпели серьёзные притеснения, никто отрицать не в состоянии. Перечислить все — слишком трудоёмкая задача, поскольку вся жизнь ойтландеров была омрачена несправедливостью. Не было ни единой обиды, из заставивших буров покинуть Капскую колонию, какую бы они сами не нанесли другим, но то, что могло быть простительно в 1835 году, в 1895 является аномальным. Исходная праведность, прежде характерная для фермеров, отступила перед искушением. Провинциальные буры мало изменились, некоторые из них и вовсе не пострадали, однако правительство в Претории превратилось в самых порочных олигархов, корыстных и некомпетентных до последней степени. Чиновники и приглашённые голландцы контролировали поток золота с копей, а несчастного ойтландера, дававшего девять десятых дохода от налогообложения, на каждом шагу обманывали и отвечали хохотом и насмешками на его попытки добиться избирательного права, для законной ликвидации несправедливостей, от которых страдал. Его нельзяназвать чрезмерно горячим. Напротив, он вёл себя терпеливо до смиренности, как, скорее всего, поступает столица, оказавшись в окружении. Однако его положение стало невыносимым, и после нескольких попыток мирного обсуждения и многочисленных смиренных обращений в фолксраад, он, в конце концов, начал осознавать, что никогда не получит удовлетворения, если не найдёт способ завоевать его. Не пытаясь перечислить все несправедливости, огорчавшие ойтландеров, их можно обобщить следующим образом.
1.Обложение высокими налогами — они доставляли примерно семь восьмых государственного дохода страны. Годовой доход Южно-африканской Республики (составлявший 154 000 в 1886 году, когда были открыты месторождения золота) вырос в 1899 году до четырех миллионов фунтов стерлингов, и страна стараниями новоприбывших превратилась из беднейшей в самую богатую в мире (на душу населения).
2.Отсутствие избирательного права у той большей части жителей страны, которая принесла ей процветание, но никоим образом не могла влиять на распределение крупных сумм, ею предоставляемых. Подобного прецедента — взимания налога без представительства — ещё не существовало.
3.Отсутствие права голоса при подборе должностных лиц и назначении им заработной платы. Люди с самыми отвратительными личными качествами могли получить неограниченную власть над большими капиталовложениями. Однажды министр горнодобывающей промышленности попытался захватить рудник, когда ему, по роду деятельности, стало известно об упущении в его названии. В 1899 году совокупные официальные жалованья достигли суммы, достаточной для платы по 40 фунтов всем мужчинам из бурского населения.
4.Отсутствие контроля над образованием. Господин Джон Робинсон, руководитель отдела образования Йоханнесбурга, выделил на школы ойтландеров 650 фунтов из общей суммы в 63 000, отведённой для этой цели. Таким образом, на ребёнка ойтландера пришлась сумма в один шиллинг десять пенсов в год, а на ребёнка бура — восемь фунтов шесть шиллингов, тогда как ойтландеры, как всегда, внесли семь восьмых целевого капитала.
5.Отстранение от участия в городском самоуправлении. В результате — бочки водовозов вместо водопровода, грязные ведра вместо канализации, коррупция и самоуправство полиции, высокая смертность на территории, которая могла бы быть курортом — и все это в городе, который они сами построили.
6.Диктат в области печати и ограничение права общественных собраний.
7.Лишение права выступать в роли присяжных.
8.Постоянное наступление на интересы горнопромышленников посредством недобросовестных законов. Подобным образом было создано множество рогаток: одни сказывалисьпрежде всего на рудниках, другие осложняли жизнь всем ойтландерам. Монополия на производство динамита, вследствие чего горнорабочим приходилось дополнительно тратить 600 000 фунтов в год и получать динамит худшего качества; законы, регулирующие изготовление, сбыт и потребление спиртных напитков, по которым одной трети кафировпозволялось постоянно быть пьяными; некомпетентность и вымогательство государственной железной дороги; предоставление отдельным лицам концессий на многочисленные предметы повседневного спроса, чем поддерживались высокие цены; обложение Йоханнесбурга пошлинами, не дающими городу прибыли. Это лишь часть реальных проблем (больших и меньших), отравлявших все сферы жизни.
А сверх этих конкретных ущемлений, представьте себе, какое постоянное раздражение вызывала у свободного прогрессивного человека, американца или англичанина, неограниченная власть над ним органа из двадцати пяти человек, двадцать один из которых по делу «Селати рейлвей компани» был публично и доказательно обвинён во взяточничестве. К своей порочности эти люди добавляли такое безграничное невежество, что в печатных сообщениях о дебатах в фолксрааде рассказывалось об их утверждениях, будто использование зарядов динамита, чтобы вызвать дождь, есть стрельба в Господа; что истреблять саранчу — нечестиво; что такое-то слово[16]не следует использовать, потому его нет в Библии; а стоячие почтовые ящики — расточительство и баловство. Со стороны подобные obiter dicta[17]могут забавлять, однако они не так смешны, когда исходят от диктатора, определяющего условия твоей жизни.
Из того факта, что это ойтландеры являлись сообществом, всецело занятым своим делом, следует, что они не увлекались политикой и стремились иметь квоту в управлениигосударством, чтобы сделать более сносными условия собственной работы и повседневной жизни. Насколько настоятельной была необходимость в таком вмешательстве, каждый здравомыслящий человек может судить, прочтя список их претензий. При первом приближении, буров можно счесть за поборников свободы, однако более внимательное знакомство показывает, что в действительности они (как проявляют себя избранные ими руководители) отстаивают все, что история считает одиозным, причём в форме исключительного угнетения. Их понимание свободы эгоистично, и они последовательно чинят другим более серьёзные притеснения, чем те, против которых когда-то сами восстали.
С ростом значения рудников и увеличением количества горнодобытчиков обнаружилось, что политическая неправоспособность одну часть этой космополитической массы задевала больше, чем другую, в зависимости от того, к какой степени свободы их приучили институты собственных государств. Европейские ойтландеры легче переживали то, чего американцы и британцы не могли выносить. Американцев, однако, было совсем немного, поэтому именно на британцев легла основная тяжесть борьбы за свою свободу.Кроме того, что британцев было больше, чем всех остальных ойтландеров вместе взятых, существовали и другие причины, заставлявшие их чувствовать унижения острее, чем представителей любого другого народа. Во-первых, многие британцы являлись британскими южноафриканцами и знали, что в соседних странах, где они родились, введены самые либеральные законы для соплеменников тех самых буров, которые отказывают им в праве заниматься канализацией и водопроводом. И с другой стороны, каждый британец знал, что Великобритания заявила о своём верховенстве в Южной Африке, и поэтому ему казалось, что его собственная страна, на защиту которой он рассчитывал, смотрит сквозь пальцы и молча соглашается с его ненормальным положением. Как граждан доминирующей державы, их особенно уязвляла политическая зависимость. Британцы, таким образом, являлись самыми последовательными и активными из борцов.
Однако дело нельзя считать справедливым, если не излагается точка зрения и доводы противоположной стороны. Буры, как было кратко показано, потратили много сил, чтобы основать собственную страну. Они долго шли, усердно работали и отважно сражались. После всех этих усилий им было суждено увидеть наплыв в свою страну иноземцев, частью весьма подозрительных, которых стало больше, чем их самих. Если предоставить им избирательное право, нет сомнений, что если сначала буры и будут иметь большинство голосов, то впоследствии пришельцы возьмут в рааде верх и изберут собственного президента, который может повести политику, неприемлемую для первоначальных хозяев этой земли. Должны ли буры упускать при помощи тайного голосования победу, завоёванную оружием? Благородно ли ожидать этого? Эти иммигранты приехали за золотом. Они получили своё золото. Их компании окупились на сто процентов. Разве этого не достаточно, чтобы удовлетворить их? Если им не нравится эта страна, почему они не уезжают? Никто не заставляет их жить здесь. Но если они остаются, пусть будут благодарны, что их вообще терпят, и не смеют вмешиваться в законы тех, по чьей любезности их пустили в страну.
Вот честное изложение позиции буров, и по первому впечатлению непредвзятый человек может сказать, что в ней много справедливого; но более внимательное рассмотрение покажет, что, хотя в теории она, возможно, и логична, однако на практике — несправедлива и нереалистична.
В современном переполненном мире политику Тибета можно осуществлять где-нибудь в укромном углу, но ей невозможно следовать на огромном пространстве страны, находящейся на магистральной линии промышленного прогресса. Ситуация чересчур неестественна. Горстка людей по праву завоевания владеет обширной территорией, их фермы разбросаны далеко друг от друга, и их обитатели гордятся тем, что из одной нельзя видеть дым другой, но, тем не менее (несмотря на то, что их количество так несоразмерно занимаемой ими земле), отказываются допустить сюда других людей на равных правах, а объявляют себя привилегированным классом, полностью доминирующим над новоприбывшими. На этой земле их меньше, чем иммигрантов, куда лучше образованных и более прогрессивных, однако они держат их в таком подчинении, какого больше не сыщешь на всем земном шаре. По какому праву? По праву завоевания. Тогда то же самое право можно справедливо реализовать, чтобы изменить столь недопустимую ситуацию. Они и сами принимали такой поворот событий. «Давайте сражайтесь! Вперёд!» — кричал член фолксраада, когда на рассмотрение представили петицию ойтландеров о предоставлении избирательного права. «Протестуем! Протестуем! Какая польза в протестах? — заявлял Крюгер господину в Кэмпбеллу. — У вас нет оружия, а у меня есть». Таков постоянно был суд последней инстанции. За президентом всегда стояли судьи «крезо» и «маузер».
Кроме того, доводы буров были бы более убедительны, если бы они не получали от иммигрантов прибыли. Проигнорировав их, они прекрасно могли бы утверждать, что не желают их присутствия. Однако наряду с высказыванием протестов, буры обогащались за счёт ойтландера. Они не могли иметь и то и другое одновременно. Было бы более последовательно мешать ему и ничего от него не брать или создать ему условия и строить на его деньги государство, а относиться к нему плохо и в то же время наращивать силы за счёт его налогов — не что иное, как несправедливость.
К тому же, вся аргументация строится на ограниченном родовом предположении: любой натурализованный гражданин не бурского происхождения непременно будет непатриотичным. Исторические примеры опровергают это мнение. Новый гражданин быстро начинает так же гордиться своей страной и так же ревностно оберегать её свободу, как и старый. Если бы президент Крюгер великодушно предоставил ойтландеру избирательное право, бурская пирамида твёрдо опиралась бы на своё основание, а не балансировала на вершине. Коррумпированная олигархия действительно исчезла бы, и дух более толерантной, всеобъемлющей свободы сказался бы на тактике действий государства. Однако республика стала бы сильнее и прочнее, имея население, которое, пусть и расходилось бы в точках зрения на детали, сходилось бы во взглядах на основные вещи. Отвечало ли такое решение британским интересам в Южной Африке — совсем другой вопрос. Так или иначе, президент Крюгер выступил большим другом Империи.
Что касается общего вопроса о причинах, почему ойтландер волновался, а бур упрямился. Детали продолжительной борьбы между соискателями избирательного права и теми, кто им в этом отказывал, можно быстро обрисовать в общих чертах, однако не придать им значения нельзя, если хочешь понять, как началось великое противостояние, ставшее последствием этой борьбы.
В момент принятия Преторийской конвенции (1881 год) избирательное право предоставлялось после года проживания в стране. В 1882 году ценз пребывания повысили до пяти лет — разумный срок, принятый и в Великобритании, и в Соединённых Штатах. Если бы он таким и остался, можно не сомневаться, что никогда не возникли бы ни ойтландерскийвопрос, ни большая бурская война. Притеснения были бы ликвидированы изнутри, без внешнего вмешательства.
В 1890 году наплыв иммигрантов встревожил буров, и избирательное право стали предоставлять прожившим в стране уже четырнадцать лет. Ойтландеры, число которых быстро увеличивалось и которые страдали от уже перечисленных притеснений, поняли, что при таком количестве несправедливостей бессмысленно рассчитывать на ликвидацию их seriatim[18],и только, получив, рычаг избирательного права, они могут надеяться сбросить угнетающую их тяжесть. В 1893 году 13 000 ойтландеров обратились в раад с петицией, сформулированной в самых уважительных выражениях; петицию там пренебрежительно проигнорировали. Эта неудача, однако, не остановила Национальный Союз реформ, объединение, организовавшее выступление, и в 1894 году он снова пошёл в наступление. На сей раз Союз представил петицию, подписанную 35 000 взрослых ойтландеров-мужчин, что было больше всего бурского мужского населения страны. Небольшая прогрессивная часть раада поддержала их меморандум и тщетно пыталась добиться какой-то справедливости для новоприбывших, Рупором этой группы избранных был господин Йеппе. «Они владеют половиной земли, они вносят, по меньшей мере, три четверти налогов, — сказал он. — Этолюди, которые по состоянию, энергии и образованности, как минимум, нам ровня. Что станет с нами или нашими детьми, когда в один прекрасный день нас окажется один на двадцать человек, и не будет ни единого друга среди остальных девятнадцати, которые тогда скажут, что они хотели быть нам братьями, а мы собственными руками превратили их в чужих для республики людей?» Этим разумным и либеральным чувствам дали бой те члены раада, которые утверждали, что подписи под петицией не могут принадлежать законопослушным гражданам, поскольку фактически они выступают против закона об избирательном праве, а также те, чья нетерпимость выразилась в уже процитированном нами вызове одного из них — «выходить и сражаться». Поборники исключительности и шовинизма взяли верх. Меморандум отвергли шестнадцатью голосами против восьми. Закон же об избирательном праве стал, по инициативе президента, ещё строже, чем когда-либо, поскольку теперь требовал, чтобы соискатель на четырнадцать лет испытательного срока отказался от предыдущего гражданства, таким образом, на этот период он фактически оказывался человеком без гражданства. Стало совершенно ясно, что никакие действия со стороны ойтландеров не смягчат президента и его бюргеров. Каждого, кто выступал с увещеваниями, президент выводил из государственного здания и указывал на национальный флаг. «Видите этот флаг, — говорил он. — Дать избирательное право все равно, что спустить его». Он испытывал к иммигрантам острую неприязнь. «Бюргеры, друзья, воры, убийцы, иммигранты и другие», — дружелюбное начало одного из его публичных выступлений. Несмотря на то, что Йоханнесбург находится лишь в тридцати двух милях от Претории, а государство, главой которого он являлся, зависело от налогов с золотых рудников, президент посетил его только три раза за девять лет.
Эта стойкая неприязнь была прискорбной, но естественной. От человека, разделяющего идею избранного народа и читавшего только одну книгу, именно эту идею и утверждавшую, нельзя ожидать, чтобы он воспринял уроки истории, говорящие о том, как выигрывает государство от политики либерализма. Для него все звучало, как будто аммонитяне и моавитяне[19]потребовали признания их коленом израилевым. Он принял выступление против ограничительной политики государства за борьбу против самого государства. Доступное избирательное право сделало бы его республику устойчивой и прочной. Лишь незначительное меньшинство ойтландеров имело какое-то желание стать частью британской системы. В целом они представляли собой космополитическую массу, объединённую только общей для них несправедливостью. Но когда все другие методы не принесли результата, а просьбу о полноправном гражданстве им швырнули обратно, их глаза, естественно, обратились к флагу, развевающемуся на севере, западе и юге от них, — флагу, который подразумевает справедливость власти с равными правами и одинаковыми обязанностями для всех людей. Обсуждение конституции отложили в сторону, контрабандой ввезли оружие и подготовились к организованному восстанию.
События, последовавшие в начале 1896 года, были так подробно описаны, что, возможно, нечего и добавить, — кроме правды. Что касается самих ойтландеров, то их действия в высшей степени понятны и оправданны: они имели все основания для восстания против притеснений, каким никогда ещё не подвергались люди нашей расы. Если бы они положились только на себя и справедливость своего дела, их дух и даже материальное положение был бы много твёрже. Однако, к несчастью, за ними стояли некие силы, природа и объём которых до сих пор, несмотря на учреждение двух комиссий по этому делу, полностью не раскрыт. Прискорбно, что были допущены попытки ввести следствие в заблуждение и скрыть документы, чтобы выгородить отдельные лица, поскольку осталось впечатление, — полагаю, абсолютно ложное, — будто британское правительство потворствовало военной вылазке, столь же аморальной, сколь и пагубной.
Было решено, что в определённую ночь население города поднимется, атакует Преторию, захватит форт и использует оружие и боеприпасы для вооружения ойтландеров. План был осуществимый, хотя, нам, имеющим теперь представление о боевых качествах бюргеров, он кажется весьма безрассудным. Понятно, что восставшие рассчитывали удерживать Йоханнесбург, пока всеобщее сочувствие их делу, распространившись по всей Южной Африке, не заставит Великобританию вмешаться. К сожалению, они усложнили ситуацию, попросив помощи извне. Премьером Капской колонии являлся мистер Сесил Родс, человек огромной энергии, сделавший для империи много хорошего. Мотивы его поступка неясны, хотя конечно мы можем говорить, что они не были постыдными, поскольку он всегда оставался человеком с великими помыслами и скромными привычками. Но каковы бы они ни были, — неконтролируемым желанием объединить Южную Африку под британским правлением или горячим сочувствием ойтландерам в их борьбе против несправедливости — факт в том, что он позволил своему помощнику, доктору Джеймсону, собрать конную полицию «Чартерд компани», основателем и руководителем которой являлся Родс, чтобы помочь восставшим в Йоханнесбурге. Более того, когда восстание в Йоханнесбурге отложили, вследствие разногласий относительно того, под каким флагом подниматься, оказалось, что Джеймсон (по приказу Родса или без такого приказа) заставил заговорщиков действовать немедленно, совершив вторжение в страну всеми доступнымиему силами, однако до смешного недостаточными для решения задачи. Пять сотен полицейских и три полевых орудия выступили в безнадёжное предприятие из Мафекинга и 29декабря 1895 года пересекли границу Трансвааля. 2 января буры окружили их на пересечённой местности под Дорнкопом. Потеряв много убитыми и ранеными, оставшись без продовольствия, с истощёнными лошадьми, они были вынуждены сложить оружие. В столкновении погибло шесть бюргеров.
Ойтландеров сурово порицают за то, что они не выслали отряд, чтобы помочь Джеймсону в трудный момент, однако непонятно, как они могли поступить иначе. Они сделали все возможное для предотвращения выступления Джеймсона на их освобождение, и теперь довольно неразумно полагать, что им следовало освободить своего освободителя. Они, несомненно, переоценивали силу отряда конной полиции и с недоверием встретили известие об пленении Джеймсона. Когда же это известие подтвердилось, они поднялись, правда, с неохотой, но не из-за недостатка смелости, а вследствие сложности своего положения. Во-первых, британское правительство категорически отреклось от Джеймсона и делало все для предотвращения восстания; во-вторых, президент держал участников налёта под стражей в Претории и давал понять, что их судьба зависит от того, как поведут себя ойтландеры. Их убеждали, что, если они не сложат оружие, Джеймсона расстреляют, хотя, на самом деле, Джеймсон и его люди сдались на условиях сохранения им жизни. Крюгер искусно спекулировал заложниками, и ему удалось, с помощью британского специального уполномоченного, добиться того, что тысячи возбуждённых жителей Йоханнесбурга сложили оружие без кровопролития. Полностью замороченные хитрым старым президентом, лидеры движения за реформы использовали все своё влияние для восстановления мира, полагаясь на последующую всеобщую амнистию. Однако когда они и их люди оказались безоружными, вооружённые бюргеры оккупировали город и шестьдесят человек, из числа восстававших, были немедленно отправлены в преторийскую тюрьму.
Непосредственно к участникам набега президент проявил великодушие. Возможно, его сердце смягчилось в отношении людей, которым удалось сделать его правым и завоевать для него сочувствие всего мира. Его собственное нетерпимое и деспотическое обращение с иммигрантами было забыто в свете этого противозаконного вторжения. Оно настолько затмило истинные проблемы, что понадобились годы, чтобы их снова разглядели, а, может, так никогда полностью и не разглядят. Было забыто, что именно дурное руководство страной являлось истинной причиной этого прискорбного вторжения. С того момента правительство могло действовать хуже и хуже, всегда имея возможность указывать на набег, который все оправдывал. Предоставить ойтландерам избирательное право? — Да как они могут рассчитывать на это после вторжения? Британия возражает против огромных закупок вооружения и совершенно очевидной подготовки к войне? — Они лишь принимают меры предосторожности против следующего набега. Долгое время то вторжение стояло на пути не только всего прогресса, но и любых возражений. Вследствие действия, которым оно не руководило, а напротив, сделало все, чтобы его предотвратить, британское правительство оказалось под подозрением и с подмоченной репутацией.
Участников набега отослали домой, где их совершенно справедливо демобилизовали, старших же офицеров приговорили к разным срокам тюремного заключения, что, безусловно, достаточно сурово. Сесила Родса не наказали — он сохранил членство в Тайном совете, и его «Чартерд компани» продолжило корпоративное существование. Это было непоследовательно и не поставило точки в деле. Как сказал Крюгер, «нужно наказывать не собаку, а человека, который её на меня натравил». Общественное мнение — несмотря на или вследствие большого количества свидетелей — было плохо информировано относительно точного значения вопроса, и склонялось к мнению, что поскольку отношение голландцев Капской колонии к нам уже враждебно, то небезопасно отталкивать ещё и британских африканеров, превращая в мученика их любимого лидера. Но каковы бы ни были доводы в пользу целесообразности, становилось понятно: буров сильно возмущает (и справедливо) неприкосновенность Родса.
Тем временем, и президент Крюгер, и его бюргеры выказали к политическим заключённым из Йоханнесбурга большую суровость, чем к вооружённым соратникам Джеймсона. Весьма любопытна их национальность: двадцать три англичанина, шестнадцать южноафриканцев, девять шотландцев, шесть американцев, два валлийца, один ирландец, один австралиец, один голландец, один баварец, один канадец, один швейцарец и один турок. Обречённых арестовали в январе, но суд состоялся только в конце апреля. Всех признали виновными в государственной измене. Мистера Лайонела Филлипса, полковника Родса (брата мистера Сесила Родса), Джоржа Фаррара и мистера Хаммонда, американского инженера, приговорили к смертной казни (этот приговор впоследствии смягчили, заменив выплатой огромного штрафа). Другим пленникам назначили по два года тюремного заключения и штраф 2000 фунтов. Заключение было в высшей степени тяжкое и мучительное, его усугубляла грубость тюремного надзирателя Дю-Плесси. Один из несчастных перерезал себе горло, а несколько человек серьёзно заболели вследствие ужасного питания и антисанитарных условий. Наконец в конце мая всех узников, за исключением шести, освободили. Вскоре за ними последовали ещё четверо из этих шести, а двое непреклонных, Сэмпсон и Дэвис, отказывавшиеся подписывать какие-либо прошения, оставалисьв тюрьме до 1897 года. Правительство Трансвааля в виде штрафов получило от политических узников в целом огромную сумму в 212000 фунтов стерлингов. Некоторое комичное разнообразие в этот печальный эпизод внёс предъявленный Великобритании счёт на 1 677 938 фунтов 3 шиллинга 3 пенса, в большей части за «моральный и интеллектуальный ущерб».
Вторжение осталось в прошлом, движение за реформы тоже, но причины, их вызвавшие, продолжали существовать. Трудно понять, как государственный деятель, если он любит свою страну, не приложил ни малейшего усилия к изменению положения вещей, успевшего послужить причиной серьёзных опасностей, усугублявшегося с каждым годом. Однако Паулус Крюгер ожесточился сердцем, и ничто не могло его смягчить. Притеснения ойтландеров усилились как никогда ранее. Суд — единственная инстанция на земле, куда они раньше имели возможность обратиться, чтобы получить хоть какую-то сатисфакцию за свои обиды, теперь был, по новому закону, подчинён фолксрааду. Главный судья выразил протест против подобного снижения статуса своего высокого поста, и в результате его сместили без назначения пенсии. Заполнили вакансию, выбрав судью, приговорившего реформаторов, и ойтландеры лишились твёрдой защиты закона.
Для изучения условий в горнодобывающей промышленности и ограничений, от которых страдают иммигранты, направили назначенную государством комиссию под председательством мистера Схалка Бургера, одного из наиболее либеральных буров. Разбирательство велось тщательно и непредвзято. Результатом явился доклад, полностью реабилитирующий реформаторов и предлагавший меры, направленные навстречу интересам ойтландеров. С таким освобождённым от предрассудков законодательством их желание получить избирательное право могло стать менее настоятельным. Однако президент и его раад не приняли во внимание рекомендации комиссии. Прежний диктатор объявил Схалка Бургера предателем своей страны, подписавшим подобный документ, и создал новую реакционную комиссию для доклада по докладу. Слова и бумаги стали единственным продуктом этого дела. Никакого улучшения положения иммигрантов не произошло. Однако они, по крайней мере, снова привлекли внимание общества к своим проблемам, и наиболее уважаемые бюргеры их поддержали. Постепенно в прессе англоязычных стран вторжение перестало затмевать существо вопроса. Становилось все яснее и яснее, что устойчивый мир невозможен там, где меньшинство населения притесняет большинство. Ойтландеры пользовали мирные методы и потерпели неудачу; прибегли к силе и ничего не добились. Какие остались пути? Их родная страна, господствующая в Южной Африке держава, никогда не помогала им. Может быть, если прямо обратиться к ней, она откликнется. Она не может, хотя бы из соображений собственного имперского престижа, навсегда оставить своих детей в униженном положении. Ойтландеры решили обратиться с петицией к Королеве, и, сделав так, они вынесли свои претензии за пределы внутреннего конфликта в область международной политики. Великобритания должна была либо защитить их, либо признать, что это не в её силах. В апреле 1899 года прямое обращение к Королеве с просьбой о защите подписала двадцать одна тысяча ойтландеров. С этого момента события неотвратимо развивались в одном направлении. Иногда поверхность была спокойной, иногда появлялась рябь, однако поток двигался неизменно быстро, и рёв водопада в ушах постоянно усиливался.
Глава III.
Переговоры
Британское правительство и британский народ не желали прямого правления в Южной Африке. Их главный интерес состоял в том, чтобы различные страны жили там в согласии и достатке, и не было бы нужды в присутствии британского «красного мундира»[20]по всему этому огромному полуострову. Наши зарубежные критики, с их неправильным представлением о британской колониальной системе, никак не могут понять, что государственные доходы Великобритании ни на шиллинг не зависят от того, развевается ли над автономной колонией четырехцветный флаг Трансвааля или «Юнион Джек», и что Англия не станет богаче от такой перемены. Трансвааль в статусе британской провинции все равно будет иметь собственное законодательство, свой доход, свои расходы и свои собственные таможенные тарифы для метрополии, как во всем остальном мира. Это настолько очевидно для британца, что он прекратил разговоры на эту тему, и, возможно, именно потому остаётся непонятым за границей. Более того, не выигрывая от перемены, метрополия оплачивает её кровью и деньгами. Таким образом, у Великобритании были все основания избегать столь тяжёлой задачи, как завоевание Южноафриканской Республики. В лучшем случае она ничего не выгадывала, в худшем — многое теряла. Здесь не было места амбициям или агрессии. Выбор состоял лишь в уклонении или исполнении в высшей степени тяжкого долга.
Не может быть и речи о существовании плана захвата Трансвааля. В свободной стране правительство не вправе игнорировать общественное мнение, а общественное мнениеиспытывает влияние печати и отражается в газетных статьях. Пролистайте подшивки печатной прессы за месяцы переговоров — вы не найдёте ни единого материала в поддержку аннексии, как не нашли бы и в обществе ни единого адвоката такой меры. Однако имела место огромная несправедливость, а все, что требовалось, — это минимальные перемены, во имя ликвидации несправедливости и восстановления в Африке равенства между белыми людьми. «Будь Крюгер более либеральным в предоставлении избирательного права, — писала газета, точнее других представляющая наиболее разумную позицию британцев, — его республика станет не слабее, а много прочнее. Дай он большинству совершеннолетних жителей мужского пола полное право голоса, он придаст своей республике стабильность и мощь, какой она не может получить ни от чего другого. Еслиже он отвергнет все обращения по этому поводу и будет упорно следовать сегодняшней политике, то, вероятно, отодвинет беду и сохранит свою драгоценную олигархию ещё на несколько лет, однако конец все равно будет тем же самым». Процитированный фрагмент отражает настрой всей британской прессы, за исключением одной или двух газет, которые полагали, что даже дурное обращение с нашими людьми и тот факт, что мы несём за них непосредственную ответственность, не оправдывает нашего вмешательстваво внутренние дела другой республики. Нельзя отрицать, что рейдДжеймсона и неполнота расследования связанных с ним обстоятельств, ослабили позицию тех, кто стоял за энергичное выступление в защиту британских подданных. Существовало хотя и смутное, но достаточно широко распространённое мнение, что капиталисты преднамеренно накаляют ситуацию в собственных целях. Трудно себе представить, как общественное недовольство и неопределённость, не говоря уже о состоянии войны, могли быть выгодны капиталу, и несомненно ясно, что, если какой-то ловкач использовал проблемы ойтландеров в своих интересах, лучшее средство сорвать его планы — решить эти проблемы. Такое подозрение, тем не менее, реально существовало у тех, кому нравилось не замечать главного и преувеличивать второстепенное, — в течение переговоров решимость Великобритании ослабела, на что, несомненно, и рассчитывалпротивник, искренним, но боязливым и нереалистичным меньшинством. Идеализм и болезненная, неспокойная совестливость — два самых опасных несчастья, от которых вынуждено страдать современное прогрессивное государство.
В апреле 1899 года британские ойтландеры послали в родную страну просьбу о защите. С апреля предыдущего года велась переписка между доктором Лейдсом, государственным секретарём Южноафриканской Республики, и британским министром колоний мистером Чемберленом по поводу существования или отсутствия сюзеренитета. Одна сторона утверждала, что вторая конвенция полностью аннулировала первую, другая — что преамбула первой конвенции применяется также и ко второй. Если точка зрения Трансвааля была верна, ясно, что Великобританию обвели вокруг пальца и обманом поставили в такое положение, поскольку она не получила во второй конвенции quid pro quo[21], aдаже от самого невнимательного из министров колоний вряд ли можно ожидать, что он отдаст нечто весьма существенное просто так. Точка зрения Трансвааля возвращает нас к риторическому вопросу о существе сюзеренитета: государство признавшее право вето в своих внешнеполитических делах, лишается независимости. В общем, этот вопрос следует признать достойным передачи в заслуживающий доверия третейский суд.
Однако теперь к этому спору (не слишком горячему, поскольку между заявлением и ответом проходит семь месяцев) прибавился насущнейший вопрос притеснений и петиции ойтландеров. Сэр Альфред Милнер, британский комиссар в Южной Африке, человек либеральных убеждений, назначенный правительством консерваторов, пользовался уважением и доверием всех партий. Он имел репутацию способного, здравомыслящего человека, слишком порядочного, чтобы поступать несправедливо или терпимо к этому относиться. Именно ему поручили дело. 30 мая между ним и президентом Крюгером состоялась встреча в Блумфонтейне, столице Оранжевой Республики. Крюгер заранее объявил, что готов обсуждать любые вопросы, кроме независимости Трансвааля. «Все, все, все!» — твёрдо заявлял он. Однако скоро обнаружилась невозможность договориться, что угрожает, а что не угрожает этой независимости.
Необходимое для одного являлось неприемлемым для другого. Милнер настаивал на пяти годах испытательного срока для введения избирательного права, декларируя адекватное представительство горнодобывающим районам. Крюгер предлагал семилетний срок вкупе с многочисленными ограничениями, практически сводящими на нет ценность законодательного акта, пять членов от тридцати одного человека, чтобы представлять большинство мужского населения; добавил условие: все разногласия выносить на рассмотрение других держав, — условие, несовместимое с сюзеренитетом. Предложения одного были неприемлемы для другого, и в начале июня сэр Альфред Милнер возвратился в Кейптаун, а президент Крюгер в Преторию, не урегулировав ничего, а лишь добавив сложности в урегулирование. Поток мчался быстро, и шум водопада звучал все громче.
12июня сэр Альфред Милнер принял в Кейптауне депутацию и дал оценку ситуации. «Принцип равенства народов, — сказал он, — являлся для Южной Африки необходимым. Одно государство, в котором существовало неравенство, держало все остальные в напряжении. Наша политика была политикой не агрессии, а исключительного терпения, которое,однако, не может превращаться в равнодушие». Двумя днями позже Крюгер обратился к рааду: «Противная сторона не уступила ни пяди, и я не мог дать больше. Господь всегда помогал нам. Я не хочу войны, но и не подарю больше ничего. Пусть однажды у нас отняли независимость, но Господь её возвратил». Он, несомненно, говорил со всей искренностью, однако трудно слышать столь уверенные обращения к Богу за режим, который поощрял спаивание негров и породил чиновников, самых коррумпированных в современном мире.
Официальный доклад сэра Альфреда Милнера относительно сложившегося положения как ничто более заставил британское общество осознать всю серьёзность ситуации и настоятельную необходимость вмешательства в это дело государства. В докладе говорилось следующее: «Доводы за вмешательство перевешивают все остальные. Существует позиция, что все наладится само собой. Однако в действительности политика невмешательства, проводимая уже долгое время, только усугубила ситуацию. Неправда, что ухудшение положения произошло вследствие рейда Джеймсона. Дела шли все хуже до того, как был предпринят этот рейд. В его канун мы находились на грани войны, а Трансвааль — на грани революции. В результате рейда политика невмешательства получила новых сторонников, но последствия её остались старыми.
Зрелище тысяч британских подданных, постоянно находящихся на положении рабов, страдающих от бесспорных притеснений и тщетно взывающих к правительству Её Величества о помощи, неуклонно подрывает влияние и авторитет Великобритании в доминионах Королевы. Часть прессы, и не только в Трансваале, открыто и постоянно проповедует доктрину единой республики на всей территории Южной Африки, поддерживая её зловещими намёками на вооружение Трансвааля, его альянс с Оранжевой Республикой и активное сочувствие, которое, в случае войны, окажет часть подданных Её Величества. С сожалением должен отметить, что эта доктрина, подкрепляемая также нескончаемым потоком злобной лжи о намерениях правительства Её Величества, производит большое впечатление на огромное количество наших голландских колонистов. Часто возникают разговоры о том, будто голландцы даже в Капской колонии имеют какое-то преимущественное право перед их согражданами британского происхождения. В тысячах людей, настроенных миролюбиво и, если их оставить в покое, полностью удовлетворённых своим положением британских подданных, культивируют недовольство, что, в свою очередь, раздражает британцев.
Я не вижу ничего, что могло бы положить конец этой вредной пропаганде, кроме убедительного доказательства намерения правительства Её Величества не ослаблять своих позиций в Южной Африке».
Вот авторитетные и взвешенные слова, которыми британский проконсул предупреждал своих соотечественников о надвигающемся. Он видел собирающуюся на севере грозовую тучу, но даже его глаза не разглядели, насколько близко была ужасная буря.
В течение последней декады июня и начале июля большие надежды возлагались на посредничество глав Союза африканеров, политической партии голландцев Капской колонии[22].С одной стороны, они были соплеменниками буров, с другой — являлись британскими подданными и пользовались всеми преимуществами тех демократических институтов, которые мы хотели распространить на Трансвааль. «Только относитесь к нашим братьям так, как мы относимся к вашим!» — вся суть наших разногласий сконцентрировалась вэтой мольбе. Однако миссия не принесла никаких результатов, хотя проект, предложенный господами Хофмейером и Герхолдтом из Союза африканеров и Фишером из Оранжевой Республики, был представлен в раад и одобрен мистером Шрайнером, африканером, премьером Капской колонии. В первоначальном варианте статьи закона запутаны и расплывчаты, испытательный срок варьировался от девяти до семи лет, в зависимости от условий. При обсуждении, однако, они совершенствовались, пока срок не сократился до семи лет, а представительство золотых приисков не возросло до пяти от тридцати одного. Уступки не были значительными, как и представительство для большинства населения нельзя назвать щедрым, однако сокращение испытательного срока горячо приветствовалось в Англии как знак того, что компромисс может быть достигнут. Страна издала вздох облегчения. «Если, — сказал министр колоний, — сообщение подтвердится, то это важное изменение в предложениях президента Крюгера, вкупе с предыдущими поправками, даст нашему правительству основания надеяться, что новый закон может стать основой для урегулирования на позициях, заложенных сэром Альфредом Милнером при встрече в Блумфонтейне». И добавил, что введены некоторые осложняющие условия, но заключил: «Правительство Её Величества чувствует уверенность, что президент Трансвааля, приняв принцип, которому они противоречат, будет готов пересмотреть любую деталь проекта, которая может стать препятствием для полного решения рассматриваемой проблемы, и не позволит свести на нет или снизить значение принятого решения последующими изменениями закона и административными актами». Тогда же «Таймс» объявила, что кризис разрешён. «Если голландские политики Капской колонии убедили своих собратьев в Трансваале провести такой билль, то они заслуживают глубокой благодарности не только своих соотечественников и английских колонистов в Южной Африке, но и всей Британской империи и цивилизованного мира».
Но этой прекрасной перспективе вскоре суждено было затуманиться. Встали вопросы о деталях, при ближайшем рассмотрении оказавшихся весьма значительными. Ойтландеры и британские южноафриканцы, которые в прошлом не раз убеждались, насколько иллюзорными могут быть обещания президента Трансвааля, настаивали на гарантиях. Предложенные семь лет на два года превышали срок, объявленный сэром Альфредом Милнером как несократимый минимум. Лишние два года не помешали бы им согласиться с законопроектом, даже за счёт некоторого унижения нашего представителя. Однако существовали положения, вызывавшие подозрения, поскольку были разработаны столь ловким дипломатом. Одно из них гласило: иностранец, претендующий на гражданство, должен представить свидетельство о постоянной регистрации в течение определённого времени.Но закон о регистрации в Трансваале вышел из употребления, и, следовательно, эта статья могла сделать весь билль бессмысленным. Поскольку регистрацию заботливо сохраняли, значит намеревались использовать. Дверь открыли, но заблокировали камнем. И ещё, непрерывное гражданство иммигрантов поставили в зависимость от решения первого раада, так что, если члены от горнопромышленников предложат какую-либо реформу, не только их законопроект, но и их самих бурское большинство сможет выкинуть из палаты. Что могла делать оппозиция, когда правительство в любой момент имело возможность голосованием лишить их всех парламентского мандата? Было ясно: меру, содержащую подобные статьи, необходимо тщательно проанализировать, прежде чем британское правительство сможет принять её за окончательное урегулирование и обеспечение справедливости подданным короны. С другой стороны, правительство, естественно, не желало отвергать статьи, обещающие улучшение положения иммигрантов. Поэтому оно предложило назначать представителей в согласительную комиссию, которая выяснит пригодность предлагаемого закона до того, как он примет окончательный вид. Предложение было представлено в раад 7 августа, с добавлением, что, когда это будет сделано, сэр Альфред Милнер готов обсуждать все остальные моменты, включая суд, без вмешательства иностранных держав.
Идею согласительной комиссии критикуют как непростительное вмешательство во внутренние дела другой страны. Но тогда весь вопрос с самого начала касался внутреннего дела другой страны, поскольку внутреннее равноправие белых жителей являлось условием, на котором было восстановлено самоуправление Трансвааля. Безнадёжно предлагать сравнения, но представьте, как повела бы себя Франция, вмешайся Германия в вопрос предоставления во Франции избирательного права. Однако, если бы во Франциинаходилось немцев столько же, сколько французов, а права их были бы ущемлены, Германия вмешалась бы достаточно быстро и продолжала бы делать это до установления справедливого modus vivendi[23].Дело в том, что ситуация Трансвааля единична, такого положения вещей нигде не существовало, и к нему нельзя применить прецедента, кроме общей нормы — меньшинство белых людей не может неограниченно облагать налогами и управлять большинством белых людей. Чувство склоняется в сторону меньшего народа, но разум и право — полностью на стороне Англии.
После предложения министра колоний последовала продолжительная пауза. Из Претории не поступало никакого ответа. Но по обе стороны появились свидетельства приготовления к войне, скрытно осуществлявшиеся ещё до рейда Джеймсона, и теперь поспешно завершающиеся. На вооружение тратились суммы, чрезмерные для небольшого государства. Ящики с винтовками и боеприпасами потекли в арсенал не только из залива Делагоа, но даже, к негодованию английских колонистов, через Кейптаун и Порт-Элизабет.Большие ящики с ярлыками «Сельскохозяйственные орудия» и «Горное оборудование» прибывали из Германии и Франции, чтобы расположиться в фортах Йоханнесбурга или Претории. В бурских городах мелькали воинственные лица разных национальностей, но сходного типа. Европейские condottieri были готовы в любой момент поменять свою кровь на золото, и в конце концов они смело выполнили свою часть сделки. Более трех недель, пока мистер Крюгер хранил молчание, шли эти красноречивые приготовления. Однако гораздо больше ситуацию определял другой факт. Бюргер не может воевать без своей лошади, его лошадь не может двигаться без травы, трава будет только после дождя, а до периода дождей оставалось несколько недель. Переговоры, следовательно, необходимо было затягивать, пока вельд представлял собой голую, красновато-коричневую, пыльную равнину. Поэтому мистер Чемберлен и британское общество неделю за неделей ждали ответа на свой вопрос. Однако всякому терпению есть предел: 26 августа министр колоний с недипломатической прямотой речи заявил, что вопрос не может оставаться в подвешенном состоянии вечно. «Время истекает, — сказал он. — Если оно закончится, мы не ограничимся тем, что предлагали раньше, а, взявшись за дело, не отступим, пока не обеспечим условий, которые раз и навсегда положат конец разговорам о том, ктоявляется в Южной Африке господствующей державой, и предоставят нашим согражданам на той территории те самые равные права, которые обещал им президент Крюгер, когда Королева даровала Трансваалю независимость, и это самое малое, что по справедливости они должны иметь». Немногим раньше лорд Солсбери был столь же эмоционален. «Никто в нашей стране не желает нарушать соглашений, пока признается, что, гарантируя независимость Трансвааля, с одной стороны, они гарантируют равные политические и гражданские права поселенцам всех национальностей — с другой. Однако эти соглашения, не являются „законом мидян и персов“[24].Они не вечны, их можно аннулировать, а однажды отменённые, они уже никогда не будут восстановлены в прежнем виде». Долготерпение Великобритании начало подходить к концу.
Между тем из Трансвааля прибыло новое официальное послание, предлагающее альтернативу согласительной комиссии. В нем говорилось, что бурское правительство примет предложения сэра Альфреда Милнера относительно избирательного права при условии, что Великобритания откажется от претензий на сюзеренитет, согласится на третейский суд и даст обещание никогда больше не вмешиваться во внутренние дела республики. На это Великобритания ответила, что готова согласиться на арбитраж, надеется больше никогда не иметь оснований вмешиваться для защиты своих подданных, поскольку с предоставлением избирательного права все предпосылки такого вмешательства исчезнут, но никогда не согласится отказаться от своего положения сюзеренного государства. Официальное послание мистера Чемберлена заканчивалось напоминанием правительству Трансвааля, что кроме избирательного права остаются открытыми и другие спорные вопросы, требующие разрешения одновременно с первым. Под этим он подразумевал такие вопросы, как положение коренных народов и отношение к британским подданным индийского происхождения.
2сентября поступил ответ правительства Трансвааля, краткий и жёсткий: они отзывали своё предложение о предоставлении избирательного права и подтверждали непризнание сюзеренитета. Переговоры зашли в тупик. Каким образом их продолжить? Учитывая вооружение бюргеров, небольшой гарнизон Наталя занял позиции на границе. Трансвааль потребовал объяснений этому факту. Сэр Альфред Милнер ответил, что они охраняют британские интересы и готовятся на случай непредвиденных обстоятельств. Рёв водопада зазвучал близко и мощно.
8сентября состоялось заседание Кабинета министров — одно из самых важных за последние годы. В Преторию направили официальное послание, которое даже оппоненты правительства признали умеренным и предоставляющим основу для мирного урегулирования. Оно началось с категорического отказа удовлетворить требование Трансвааля о государственном суверенитете в том значении, в каком его представляет Оранжевая Республика. Все предложения, поставленные в зависимость от этого условия, поддержаны быть не могут.
Британское правительство, однако, было готово согласиться на пятилетний испытательный срок, как заявлялось в ноте от 19 августа, предполагая в то же время, что каждый член сможет выступать в рааде на своём языке.
«Принятие Южноафриканской Республикой этих условий немедленно снимет напряжённость между двумя правительствами, и, безусловно, сделает ненужным какое-либо вмешательство в будущем для устранения ограничения прав, поскольку ойтландеры будут иметь возможность самостоятельно привлекать к ним внимание в исполнительном совете и фолксрааде.
Правительство Её Величества все больше заботит опасность дальнейшего промедления в снятии напряжения, которое уже нанесло большой ущерб интересам Южной Африки, и убедительно настаивает на незамедлительном и ясном ответе на настоящее предложение. Если оно будет принято, правительство готово немедленно начать мероприятия … чтобы оговорить все детали предполагаемого третейского суда. Если, однако, чего, мы искренне надеемся, не случится, ответ Южноафриканской Республики будет отрицательным или неконструктивным, я уполномочен заявить, что правительство Её Величества оставляет за собой право пересмотреть ситуацию de novo и сформулировать собственные предложения по окончательному урегулированию». Таково было официальное послание, и Великобритания с напряжённым вниманием ожидала ответа. Но снова последовала заминка, а в это время пошёл дождь, подросла трава, и вельд стал подходящим для конного стрелка. Бюргеры были не склонны идти на уступки. Они знали, на что способны,и решили (совершенно справедливо), что на тот момент являются самой мощной военной державой в Южной Африке. «Мы справлялись с Англией и раньше, но это ничто по сравнению с тем, что мы покажем ей теперь», — восклицал известный гражданин, а он, по его собственному утверждению, говорил за всю страну. Таким образом, Империя ждала и дискутировала, а звуки сигнальной трубы уже прорывались сквозь прения политиков, призывая народ снова пройти испытание войной и бедой, которыми провидение по-прежнему готовит нас к более благородной и высокой цели.
Глава IV.
Канун войны
Нота, направленная Кабинетом министров 8 сентября, несомненно, являлась предвестником либо мира, либо войны. Туча должна была пролиться или пронестись мимо. Ожидаяответа, страна провела некоторое время в изучении и обсуждении необходимых военных приготовлении. Военное министерство несколько месяцев вело подготовку на случай непредвиденных обстоятельств и произвело определённые передислокации, по его мнению достаточные, но на деле оказавшиеся слишком незначительными, как показал последующий опыт.
Занятно, просматривая подшивки газет уровня «Таймс», наблюдать, как сначала один или два небольших материала военного содержания появляются среди бесконечных столбцов сообщений, посвящённых дипломатии и политике, как постепенно они все увеличиваются в объёме, пока наконец не происходит полный переворот — дипломатия сужается до крошечных заметок, и война заполняет все пространство. Седьмым июля датируется первое мерцание оружия в тусклой монотонности британских газет. В этот день сообщалось, об отправке двух роты инженерных войск и территориального корпуса с запасом провианта и боеприпасов. Две роты инженерных войск! Кто мог предвидеть, что они станут авангардом самой большой армии, когда-либо в мировой истории пересекавшей океан, и какой ещё не доводилось командовать британскому генералу.
15августа, в тот момент, когда переговоры уже вошли в самую серьёзную фазу, после провала встречи в Блумфонтейне и отъезда сэра Альфреда Милнера, британские силы в Южной Африке оказались абсолютно и нелепо неадекватны потребностям защиты нашей собственной границы. Несомненно, этот факт должен открыть глаза тем, кто, несмотря навсе доказательства, утверждает, будто эта война спровоцирована британцами. Политик, желающий войны, обычно готовится к войне, и это именно то, что делал мистер Крюгер, а британские власти — нет. В это время господствующая сюзеренная держава имела на гигантской границе два кавалерийских полка, три батареи полевой артиллерии и шесть с половиной батальонов пехоты — примерно шесть тысяч солдат. А безобидные сельские государства могли выставить сорок-пятьдесят тысяч конных стрелков, мобильность которых удваивала их силу, а также самую лучшую артиллерию, включая орудия такого крупного калибра, каких ещё не видели на полях сражений. Совершенно очевидно, что буры тогда были в состоянии с лёгкостью пробиться и в Дурбан, и в Кейптаун. Британские войска, обречённые на оборонительные действия, они могли блокировать и впоследствии уничтожить, и тогда основные силы буров встретились бы только с неорганизованной самообороной, нейтрализуемой индифферентностью или враждебностью голландских колонистов. Поразительно, но наши власти, похоже, никогда не рассматривали возможность того, что буры сделают первый шаг, или не понимали, что в этом случае нашему запоздалому подкреплению придётся высаживаться под огнём республиканских пушек.
В июле Наталь встревожился, и премьер-министр колонии направил решительный протест губернатору, сэру в. X. Хатчинсону, а также Министерству по делам колоний. Ни для кого не секрет, что Трансвааль вооружён до зубов, Оранжевая Республика готова к нему присоединиться, и прилагаются усилия (как не афишируемые, так и через прессу) поколебать лояльность голландских граждан в обеих британских колониях. Находящиеся в опасности замечали многочисленные дурные признаки. Вельд подожгли необычно рано, чтобы после первых дождей трава быстрее начала расти; собрали лошадей, раздали винтовки и патроны. Фермеры Свободного Государства, зимой пасшие скот на земле Наталя, отогнали стада в безопасные места за линией Дракенсберга. Все указывало на приближающуюся войну, и Наталь отказывался удовлетвориться отправкой даже ещё одного полка. 6 сентября в Министерстве по делам колоний получили второе обращение, предельно чётко и ясно излагавшее дело.
«Премьер-министр желает, чтобы я, по единодушному совету министров, убедил вас в том, что в Наталь немедленно следует направить войска, достаточные для защиты от нападения Трансвааля и Оранжевого Свободного Государства. Главнокомандующий Наталя поставил меня в известность, что, даже когда прибудет Манчестерский полк, сил хватит только для того, чтобы занять Ньюкасл и прикрыть южную границу колонии, тогда как Лаингс-Нек, Ингого-Ривер и Зулуленд останутся неохраняемыми. Моим министрам известно, что как в Трансваале, так и в Оранжевом Свободном Государстве предприняты все меры, чтобы обеспечить немедленное нападение на Наталь. Мои министры полагают,что буры пришли к мысли о неизбежности войны, и в этом случае для них лучшим вариантом является пойти в наступление до того, как к нам прибудет подкрепление. Получена информация, что вторжения будут производиться в направлении Миддл-Дрифта и Грейтауна, а также Бондс-Дрифта и Стангара, с целью ударить по железной дороге Питермарицбург-Дурбан и перерезать линии коммуникации войск и снабжения. Практически все фермеры Оранжевого Свободного Государства, обычно остающиеся в натальском округе Клип-Ривер, по меньшей мере до октября, ушли с большими для себя потерями: их овцы ягнятся по дороге, и ягнята умирают или получают травмы. По крайней мере два фермера из округа Интоньянани перевезли все своё имущество в Трансвааль, стараясь захватить в заложники детей работавших на ферме негров. Из надёжных источников получены донесения о попытках повлиять на лояльное коренное население и настроить одно племя против другого, чтобы вызвать беспорядки и отвлечь наши оборонительные силы. В Фолксрюсте, Фрейхейде и Стандертоне созданы крупные запасы продовольствия и товаров военного назначения. Подозрительные личности, которых считают шпионами, изучали мосты на Натальской железной дороге, и известно, что шпионы есть во всех важных центрах колонии. По мнению министров, такие катастрофы, как захват Лаингс-Нека и разрушение северного участка железной дороги, успешный рейд или вторжение — из тех, заставляет задуматься и могут произвести самый деморализующий эффект на коренное население и лояльных европейцев колонии; а также воодушевить буров и тех их сторонников в обеих колониях, которые, хотя вооружены и готовы к выступлению, останутся нейтральны, если не получат толчка извне. Министры согласны с политикой правительства Её Величества использовать все мирные средства для облегчения положения ойтландеров и официального утверждения верховной власти Великобритании, прежде чем прибегнуть к войне, однако настаивают на мерах предосторожности».
В ответ на это и другие обращения войска в Натале постепенно усилили, частично за счёт формирований из Европы, частично переброской пяти тысяч британских солдат из Индии. 2-й Беркширский, 1-й Королевский Мюнстерский фузилерский, 1-й Манчестерский и 2-й Дублинский фузилерский полки прибыли, вместе с артиллерийским подкреплением. Из Индии перебросили 5-й драгунский гвардейский, 9-й уланский, 19-й гусарский, а также 1-й Девонширский, 1-й Глостерский, 2-й Гордонский шотландский полки и 2-й полк Королевских стрелков. Эти полки совместно с 21-ой, 42-ой и 53-ей батареями полевой артиллерии составляли индийский контингент. Их прибытие в конце сентября увеличило численность войск в Южной Африке до 22 000 человек. Этих подразделений не хватало, чтобы отбросить многочисленного, мобильного и отважного врага, им противостоявшего, однако они оказались способны предотвратить ту катастрофу, которая, как мы теперь знаем, над нами нависала.
Что же касается расположения этих войск, то мнения властей Наталя и полевых командиров разошлись. По словам принца Крафта, «стратегии и тактике порой приходится уступать требованиям политики», однако политическая необходимость должна быть очень серьёзной и всем до конца понятной, если за неё нужно платить кровью солдат. От несовершенства нашего рассудка или из характерного для британцев чувства, обученный солдат не может видеть (несмотря на имеющийся печальный опыт) серьёзного противника в конном фермере. Но совершенно очевидно, что когда наши газеты писали о том, что на этот раз постараемся верно оценить своего врага, мы все равно самым серьёзным образом недооценивали его. Северная треть Наталя — позиция, с военной точки зрения, такая уязвимая, какую желал бы получить любой игрок в kriegspiel[25].Она сходится в острый угол, завершающийся на вершине сложным перевалом — зловещим Лаингс-Неком, над которым господствует ещё более мрачная Маджуба. Обе стороны угла открыты для вторжения, одна из Трансвааля, другая из Оранжевой Республики. Армия, находящаяся в вершине угла, оказывается в настоящей ловушке, потому что подвижный противник может нахлынуть в страну немного южнее, перерезать путь снабжения и создать цепь полевых укреплений, что превратит отступление в чрезвычайно сложное дело. Но и далее, в таких местах, как Ледисмит или Данди, опасность, хотя и не так остро, тоже присутствовала, если обороняющиеся не будут достаточно сильны, чтобы отстоять себя в бою, и достаточно мобильны, чтобы не позволить конному врагу обойти себя с флангов. Нам (сегодня наделённым той солидной военной мудростью, которую даёттолько опыт прошедшего) очевидно, что для армии, которая не могла выставить на линию фронта больше 12 000 человек, по-настоящему выгодным для обороны рубежом была линия Тугелы. Но избрали Ледисмит, место, практически непригодное для обороны, так как над ним, по меньшей мере в двух направлениях возвышаются высокие холмы. Такой поворот событий, как осада города, по-видимому, не рассматривался, поскольку артиллерийских орудий не запрашивали и, соответственно, не присылали. Несмотря на это, на небольшой железнодорожной станции Ледисмита сгрузили запасы, которые, говорят, оценивались в сумму более миллиона фунтов стерлингов; таким образом, позицию нельзя было эвакуировать без значительного ущерба. Маленький городок являлся пунктом, где основная железнодорожная линия раздваивалась, в одну сторону — на Харрисмит в Оранжевой Республике, в другую — в тоннель Лаингс-Нека и Трансвааль, через угольные месторождения Данди и Ньюкасл. Правительство Наталя придавало особое (как теперьясно, преувеличенное) значение обладанию угольным бассейном, и именно по их решительному настоянию (но с согласия генерала Пенна Саймонса) силы обороны разделили и отряд численностью три-четыре тысячи отправили в Данди, примерно на сорок миль от основных сил, оставшихся в Ледисмите под командованием генерала сэра Джоржа Уайта. Генерал Саймонс недооценил мощь противника, однако трудно осуждать ошибку в расчётах, так храбро искупленную и так трагически оплаченную. В тот же момент, до которого дошло наше политическое повествование, во время неопределённости, наступившей после отправки ноты кабинета министров от 8 сентября, военная ситуация перестала быть бесперспективной, однако все ещё оставалась ненадёжной. На месте оставалось двадцать две тысячи регулярных войск, рассчитывавших, вероятно, на подкрепление примерно десятью тысячами колонистов, однако вся эта армия должна была прикрыть огромную границу. Отношение же жителей Капской колонии отнюдь не назовёшь благодушным, и оно могло стать враждебным; от чёрного же населения с большой степенью вероятности можно было ожидать выступления против нас. На защиту Наталя можно было выделить только половину регулярных войск, а подкрепления в лучшем случае подоспеют не раньше чем через месяц после начала боевых действий. Если мистер Чемберлен действительно блефовал, следует признать, что делал он это с очень плохими картами.
Для сравнения можно дать некоторое представление о силах, находившихся в распоряжении мистера Крюгера и мистера Стейна, поскольку к этому моменту стало очевидно, что Оранжевая Республика, не имевшая с нами и тени разногласий, собирается (кто-то скажет беспричинно, а кто-то — по рыцарски) выступить против нас. По общей оценке прессы вооружённые сил двух республик варьировали От 25 000 до 35 000 человек. Мистер Дж. Б. Робинсон, личный друг президента Крюгера и человек, большую часть своей жизни проживший среди буров, полагал последнюю цифру слишком завышенной. Для оценки не имелось надёжных данных. Очень сложно учесть сильно разбросанное и обособленное население, живущее большими семьями. Некоторые вычисляли, исходя из предполагаемого естественного прироста за восемнадцать лет, но начальные зафиксированные тогда данные сами были допущением. Другие взяли за основу количество избирателей на последних президентских выборах, но никто не мог сказать, сколько людей не приняло участия в голосовании, к тому же в этих республиках берут в руки оружие на пять лет раньше наступления избирательного права. Теперь мы знаем, что все расчёты были много ниже фактической численности бурской армии. Однако сведения британской разведывательной службы, судя по всему, были не так уж далеки от истины. Согласно их данным, боевая численность только Трансвааля составляла 32 000 человек, Оранжевой Республики — 22 000. Вместе с наёмниками и повстанцами из колоний она составит 60 000, а с восставшими голландцами Капской колонии увеличит общую численность до 100 000. Что касается артиллерии, было известно, что в распоряжении буров находилось около ста орудий, многие (и этот факт требует серьёзных объяснений) более современные и мощные, чем те, что мы смогли выставить против них. О качестве этого большого войска нет необходимости говорить. Солдаты были мужественными, выносливыми и сражались с религиозным исступлением. Все в них принадлежало к семнадцатому столетию, за исключением только винтовок. Верхом на своих низкорослых лошадях, они обладали мобильностью, практически удваивавшей их численность и никогда не позволявшей выйти им во фланг.Как стрелкам им просто не было равных. Добавьте к этому преимущество действовать в привычных условиях, используя более короткие и безопасные коммуникации, и вы поймёте, насколько трудноразрешимая задача стояла перед солдатами империи. Переходя от такого перечисления сил буров к рассмотрению ожидавших их в Натале и разделённых на две части 12 000 человек, можно признать, что вместо оплакивания наших несчастий нам, скорее, следует поздравить себя с тем, что мы избежали потери этой огромной провинции, которая, будучи расположенной между Британией, Индией и Австралией, является замковым камнем имперской арки.
Рискуя сделать утомительное, хотя и совершенно необходимое отступление от темы, нужно сказать несколько слов о мотивах, заставивших буров много лет втайне готовиться к войне. Не рейд Джеймсона являлся причиной тому — это очевидно, хотя он, вероятно, заметно ускорил дело, поставив бурское правительство в сильную позицию. Что прежде делалось скрытно и медленно, стало возможно делать быстро и открыто, поскольку подобных действий появилось благовидное оправдание. На самом деле подготовканачалась задолго до рейда. Примерно за два года до того несчастного нападения началось строительство крепостей в Претории и Йоханнесбурге, одновременно с закупками оружия. В тот самый 1895 год на вооружение была истрачена весьма значительная сумма.
Итак, если причиной вооружения был не рейд и буры не имели оснований бояться британского правительства, с которым Трансвааль мог поддерживать такие же дружественные отношения, какие в течение сорока лет поддерживала Оранжевая Республика, то зачем они вооружались? Это сложный вопрос, отвечая на который, мы оказываемся в области скорее догадок и подозрений, чем установленных фактов. Однако честнейший и самый объективный из историков должен признать, что существует огромное количество доказательств, свидетельствующих о том, что в головах некоторых голландских лидеров как в северных республиках, так и в Капской колонии вынашивался план создания единого голландского государства, простирающего от Кейптауна до Замбези, с голландскими флагом, языком и законодательством. Именно в этом стремлении многие проницательные и хорошо информированные эксперты усматривают истинный сокровенный смысл этого упорного вооружения, неизменной враждебности, установления связей между двумя республиками (одну из которых мы собственными руками восстановили и сделали суверенным независимым государством) и наконец тех козней, которыми пытались подорвать симпатию и верность наших собственных голландских колонистов, никогда не испытывавших никаких политических притеснений. Все это было направлено к одной цели, и эта цель — окончательное изгнание британской державы из Южной Африки и создание одной великой голландской республики. Огромные деньги, израсходованные Трансваалем на разведывательную службу (большая сумма, полагаю, чем истратила на эти цели вся Британская империя), дают некоторое представление об активности секретной деятельности. Нет сомнений, что в британских колониях была развёрнута целая армия эмиссаров, агентов и шпионов с самыми разными миссиями. Газеты тоже субсидировались, и значительные суммы тратились на прессу во Франции и Германии.
Естественно, наличие большой тайной организации, с целью заменить британское правление в Южной Африке на голландское нелегко доказать неопровержимо. Такие вопросы не обсуждаются в официальных документах, и людей проверяют, прежде чем заговорщики им доверятся. Однако существует масса свидетельств о личных желаниях этого рода известных представительных людей, и трудно поверить, что то, чего многие желали индивидуально, не было предметом общих усилий, особенно когда мы видим, что события развивались именно в том направлении, на какое они указывали. Мистер Дж. П. Фицпатрик в книге «Трансвааль изнутри» (произведении, за которое все последующие авторы, пишущие на эту тему, должны испытывать к нему чувство признательности) рассказывает, как в 1896 году к нему подошёл мистер Д. П. Граафф, в прошлом член Совета по вопросам законодательства Капской колонии и весьма заметный деятель Союза африканеров, и заявил, что Великобританию следует выгнать из Южной Африки. Тот же политик предлагал то же самое и мистеру Бейту. Сравните с этим следующее утверждение мистера Теодора Шрейнера, брата премьер-министра Капской колонии.
«Я встретил мистера Рейтца, в то время судью Оранжевой Республики, в Блумфонтейне семнадцать-восемнадцать лет назад, вскоре после ретроцессии Трансвааля, когда онзанимался созданием Союза африканеров. Тогда нужно было быть терпеливым со всеми, поскольку в тот момент, во всяком случае Англия и её правительство, не имели намерения лишать Трансвааль независимости (потому только, что её „великодушно“ даровали), не имели намерения воевать с республиками (потому, что только что установили мир), не имели намерения захватывать золотые копи Ранда (потому, что они ещё не были открыты). Вот тогда я встретил мистера Рейтца, и он приложил все силы, чтобы убедить меня стать членом его Союза африканеров, однако, после изучения устава и программы Союза, я отказался, после чего между нами состоялся следующий разговор по существу, навсегда запечатлевшийся в моей памяти:
Рейц:Почему вы отказываетесь? Разве привлечение интереса людей к политическим делам не является достойной целью?
Я:Является. Однако мне кажется, что между строк этого устава ясно просматривается направленность на совсем другую цель.
Рейц:Какую?
Я:Я совершенно ясно вижу, что конечная цель — свержение британской власти и изгнание британского флага из Южной Африки.
Рейц:А что, если и так? (с лёгкой понимающей улыбкой человека, чью тайную мысль и цель раскрыли, но это его совсем не расстроило).
Я:Вы ведь не думаете, что этот флаг исчезнет из Южной Африки без упорной борьбы и сражения?
Рейц:Не думаю. Но даже если так, что с того? (с той же лёгкой, застенчивой, самодовольной и, тем не менее, полуизвиняющейся улыбкой).
Я:Только то, что, когда эта борьба начнётся, мы с вами окажемся по разные стороны баррикад. И ещё, во время последней войны Господь был с Трансваалем, потому что правота была на его стороне, в этом же случае Он будет с Англией, потому что вряд ли одобрит заговор, чтобы свергнуть её власть и положение в Южной Африке, которые Он освятил.
Рейц:Посмотрим.
Так закончился наш разговор, однако в течение прошедших семнадцати лет я видел непрерывную пропаганду свержения британской власти в Южной Африке всеми возможными способами (в прессе, с кафедры, с трибуны, в школах, колледжах, законодательных органах), пока она не привела к войне, которой мистер Рейц и его соратники являются источником и причиной. Поверьте мне, день, когда Ф. в. Рейц сел писать ультиматум Великобритании, был в его жизни моментом гордости и счастья, которого он долгие годы ждал со страстью и предвкушением».
Сравните эти высказывания голландских политиков из Капской колонии и Оранжевой Республики со следующим фрагментом речи, произнесённой Крюгером в Блумфонтейне ещё в 1887 году.
«Полагаю, сейчас слишком рано говорить об объединении Южной Африки под одним флагом. Каким должен быть этот флаг? Королева Англии возражала бы против спуска её флага, и мы, бюргеры Трансвааля, возражаем против спуска нашего. Что же делать? Мы ещё малы и не имеем прочного положения, но мы растём и завоёвываем своё место среди великих держав мира».
«Мечта нашей жизни, — говорил другой, — объединение государств Южной Африки, и это должно произойти изнутри, а не снаружи. Когда дело будет закончено, Южная Африка станет великой».
Во всех голландских головах постоянно одна и та же теория, со всеми признаками того, что её готовятся воплотить в жизнь. Повторяю, честнейший и самый объективный изисториков не может отмести существование тайной организации как миф.
На это могут возразить: они имели право на любые организации. Почему у них не должно быть собственных взглядов на будущее Южной Африки? Почему бы им не стремиться иметь общий флаг и один общий язык? Почему им не следовало, при возможности, склонить на свою сторону наших колонистов и сбросить нас в море? Я не вижу таких причин. Пусть попробуют, если хотят. А мы попробуем не позволить им этого. Но давайте положим конец разговорам о британской агрессии, о замыслах капиталистов относительно месторождений золота, об ошибках простых людей, которыми прикрывают суть дела. Пусть те, кто говорит об умыслах Британии против бурских республик, на минуту обратят внимание на свидетельства замыслов этих республик против британских колоний. Пусть они поразмышляют о том, что при одной системе все белые люди имеют равные права, а при другой — меньшинство выходцев из одного народа подвергает гонениям большинство людей другого происхождения, и тогда пусть они решат, при какой системе обеспечивается истинная свобода, кто стоит за свободу для всех, а кто за реакционность и национальную вражду. Пусть они подумают, а потом решат, кому отдать предпочтение.
Оставляя на время широкие вопросы политики и отвлекаясь от военных суждений, которым скоро суждено будет приобрести жизненно важное значение, вернёмся к развитиюсобытий в дипломатической борьбе между правительством Трансвааля и Министерством по делам колоний. Как уже говорилось, 8 сентября в Преторию было направлено последнее официальное обращение с минимальными условиями, которые британское правительство могло принять как достаточные для облегчения положения своих подданных в Трансваале. Был затребован чёткий ответ, и народ ожидал его с мрачным терпением.
Страна не питала иллюзий относительно трудностей войны с Трансваалем. Было совершенно ясно, что нас ждёт мало чести и много проблем. Первая бурская война ещё терзала наши души, и мы помнили об отваге неукротимых бюргеров. Однако наши люди, при всей мрачности их настроения, чувствовали решимость, так как национальный инстинкт выше мудрости политиков, что и позволило им увидеть не локальный конфликт, а проблему, от решения которой зависит само существование империи. Предстояла проверка её сплочённости. В мирное время люди произносили за империю тосты. Было ли это бессмысленной тратой вина или готовностью во время войны пролить за неё свою кровь? Неужели мы действительно создали ряд отдельных стран без общих чувств и интересов или империя — органическое целое, способное испытывать единый порыв и объединяться врешительный момент как несколько государств содружества? Так стоял вопрос, и от ответа на него в значительной степени зависело будущее всего мира.
Уже появились признаки того, что колонии принимают во внимание тот факт, что происходящее противостояние не является делом только метрополии, что она отстаивает права империи в целом и справедливо может рассчитывать на их поддержку при любом повороте событий. Уже 11 июля Квинсленд, огненная и субтропическая, предложила контингент конной пехоты с пулемётами; Новая Зеландия, Западная Австралия, Тасмания, Виктория, Новый Южный Уэльс и Южная Австралия последовали за ней в названном порядке. Канада, с твёрдым, но более неторопливым характером севера, последней сказала своё слово, однако оно было ещё определённее, потому его хорошо взвесили. Граждан Канады дело касалось меньше всех, поскольку австралийцев в Южной Африке было много, а канадцев — совсем мало. Однако Канада с готовностью приняла на себя часть общего бремени, и готовность её возрастала по мере увеличения этого бремени. Помощь предложили составляющие британскую империю люди с самым разным цветом кожи — индийские раджи, западноафриканские вожди, малайская полиция. Но эта воина должна была стать войной белых людей, и если британцы не в состоянии спасти себя сами, то такому народу, действительно, не следует иметь империи. По той же причине не привлекали и великолепную индийскую армию в 150 000 солдат, многие — испытанные ветераны. Англия не требовала похвал и почёта за такое самоограничение, однако безответственный писатель прекрасно может позволить себе задать такой вопрос: многие ли из тех зарубежных критиков, чьё уважение к нравственности нашего государства столь же ограничено, как и их знание наших принципов и истории, поддержали бы такое самоотречение, окажись их собственные страны в таком же положении?
18сентября в Лондоне был опубликован официальный ответ бурского правительства на послание Кабинета министров.
Буры остались верны себе, и в сущности отвергли все британские требования. Они отказались рекомендовать рааду пятилетний испытательный срок, равно как и другие шаги, которые британское правительство могло принять в качестве достаточной меры для установления справедливости в отношении ойтландеров. Предложение проводить дебаты раада на двух языках, как это делается в Капской колонии и Канаде, было категорически отвергнуто. В указанном послании британское правительство отметило, что вслучае отрицательного или неконструктивного ответа оно оставляет за собой право «пересмотреть ситуацию de novo и сформулировать собственные предложения по окончательному урегулированию». Полученный ответ был и отрицательным, и неконструктивным. 22 сентября кабинет собрался для выработки следующего обращения. Оно стало кратким и твёрдым, однако сформулировано в выражениях, не закрывающим дверь мирным соглашениям: британское правительство глубоко сожалеет по поводу отклонения умеренных предложений, содержавшихся в последнем послании, и теперь, в соответствии со своим обещанием, разработает собственные средства для урегулирования. Обращение не являлось ультиматумом, но предвещало его в будущем.
Тем временем, 21 сентября собрался раад Оранжевой Республики, и уже не вызывало сомнений, что эта республика, с которой у нас не было никаких трений, а только весьма дружественные отношения, намеревается выставить свои силы против Великобритании. Несколько раньше Оранжевая Республика и Трансвааль заключили военный союз, насколько можно судить (пока засекреченная история этих событий не станет достоянием общественности), исключительно необдуманный и невыгодный для меньшей республики. Ей нечего было бояться Великобритании, поскольку именно Великобритания по своей воле сделала её независимой республикой, и мирно сосуществовала с ней в течение сорока лет. Законы Оранжевой Республики были столь же либеральными, как и наши собственные. А по этому самоубийственному договору, республика согласилась разделить судьбу государства, сознательно провоцирующего войну своим постоянно враждебным отношением, чьё реакционное, недемократичное законодательство должно было отвращать прогрессивного соседа. Возможно, существовали стремления, подобные процитированным из разговора с доктором Рейцом, возможно, обольщались по поводу соотношения сил противников и предполагаемого будущего Южной Африки; однако, каковы бы ни были причины, договор заключили, и настало время проверить, как он будет соблюдаться.
Тон президента Стейна на заседании раада и поддержка, полученная им от большинства бюргеров, указывали однозначно, что две республики будут действовать как единое целое. В своём вступительном слове Стейн решительно высказался против британской позиции и заявил, что его государство связано с Трансваалем всем, что близко и дорого. Среди необходимых мер предосторожности, которыми британское правительство больше не могло пренебрегать, была отправка небольшого отряда для защиты длинной и уязвимой железной дороги из Кимберли в Родезию, проходившей в непосредственной близости от границы с Трансваалем. Сэр Альфред Милнер связался с президентом Стейном по поводу переброски войск, указав, что эта мера ни в коем случае не направлена против Свободного Государства. Сэр Альфред Милнер добавил, что имперское правительство все ещё надеется на мирное урегулирование проблемы с Трансваалем, однако, если эта надежда не оправдается, оно рассчитывает на нейтралитет Оранжевой Республики, которая должна предотвратить вооружённое вмешательство со стороны своих граждан. Правительство гарантирует, что в этом случае неприкосновенность границ Свободного Государства будет соблюдаться самым строжайшим образом. В заключение он отметил, что не существует каких-либо причин нарушать дружественные отношения между Оранжевой Республикой и Великобританией, поскольку наши намерения в отношении них самые мирные. Президент Оранжевой Республики несколько грубо ответил, что не одобряет наших действий по отношению к Трансваалю и сожалеет о переброске войск, которую бюргеры сочтут угрозой для себя. Последовавшая резолюция раада Оранжевой Республики заканчивалась словами: «Что бы ни случилось, Свободное Государство честно и полностью выполнит свои обязательства перед Трансваалем в соответствии с существующим между двумя республиками политическим союзом». Резолюция показала, что предотвратить затягивание в водоворот страны, созданной нашими руками и не имеющей никакого основания ссориться с нами, невозможно. Отовсюду, со всего протяжения обеих границ, поступали известия о военных приготовлениях. Уже в конце сентября войска и вооружённые бюргеры начали сосредотачиваться на границе, и самые упорные скептики стали наконец понимать, что тень большой войны действительно накрывает их. В Фолкрюсте, на границе Наталя, накапливали артиллерию, военное имущество и снаряжение, показывая, где можно ожидать начала бури. В последний день сентября доложили, что сюда из Претории и Йоханнесбурга отправлены двадцать шесть военных обозов. Одновременно приходили сообщения о сосредоточении сил в Малмани, на границе Бечуаналенда, что угрожало железнодорожной линии и британскому городу Мафекингу — месту, которому в скором времени суждено было стать известным всему миру.
3октября произошёл самый настоящий военный акт, хотя британское правительство, терпение которого граничило со слабостью, отказывалось считать его таковым, продолжая разрабатывать свою окончательную дипломатическую ноту. В Вереенигинге остановили почтовый поезд из Трансвааля в Кейптаун, и бурское правительство захватило недельный груз золота для Англии, на общую сумму около полумиллиона фунтов стерлингов. На дебатах в Кейптауне в тот же день министр внутренних дел, по происхождению африканер, признал, что с государственной железной дороги за границей исчезло ни много ни мало 404 грузовых вагона. Этот случай, вместе с известием о транспортировке оружия и боеприпасов в Претории и Блумфонтейн через Капскую колонию, вызвал глубокое возмущение британских колонистов и всей британской общественности. Возмущение усилилось при сообщениях о трудностях с получением пушек для собственной обороны, которые испытывают приграничные города, такие как Кимберли и Фрейбург. Оба раада распустили; последними словами старого президента стало заявление, что война неизбежна, и обращение к Богу как последнему судье. Англия тоже была готова (менее бесцеремонно, но не менее искренне) передать это дело на рассмотрение того же самого грозного Судии.
2октября президент Стейн проинформировал сэра Альфреда Милнера о том, что считает необходимым призвать бюргеров Оранжевой Республики — то есть, мобилизовать своисилы. Сэр А. Милнер в письменной форме выразил сожаление о его решении, сказав, что не теряет надежды на мир, поскольку уверен, что правительство Её Величества с готовностью рассмотрит любое разумное предложение. Стейн ответил, что не видит смысла в переговорах, если не прекратится пополнение британского контингента в Южной Африке. Поскольку в численности наши силы все ещё заметно уступали противнику, прекратить пополнение было невозможно, и переписка ни к чему не вела. 7 октября в Великобритании призвали резервистов для 1-го армейского корпуса. Все говорило о том, что в Южную Африку решили направить значительные силы. Созвали парламент, чтобы иметь возможность официально получить согласие народа на серьёзные меры, которые явно были уже близки.
Несколько неторопливую работу британского Министерства по делам колоний подстегнул поступивший 9 октября неожиданный и наглый ультиматум бурского правительства. Приходится признать, что в борьбе умов, как и в военной противоборстве, последними обычно смеялись наши простые и простодушные южноафриканские соседи. Этот случай не стал исключением. Пока наше правительство аккуратно и терпеливо вело дело к ультиматуму, оппонент уже сыграл той самой картой, которую мы готовились выложить на стол. Полученный документ, абсолютно чёткий и ясный, не оставлял сомнений в том, что его целью было спровоцировать немедленную войну. Составители требовали незамедлительно отвести войска от границ республики, удалить из Южной Африки все пополнение, прибывшее туда в течение последнего года, а находящееся в данный момент в море вернуть обратно без высадки. Не получив удовлетворительного ответа в течение сорока восьми часов, «правительство Трансвааля с глубоким сожалением будет вынуждено, рассматривать действия правительства Её Величества как официальное объявление войны, последствия которой будут лежать на английской стороне». По всей империи это наглое послание встретили с насмешкой и гневом. На следующий день через сэра Альфреда Милнера передали ответ.
«10 октября. Правительство Её Величества с глубоким сожалением встретило категорические требования правительства Южноафриканской Республики, выраженные в Вашей телеграмме от 9 октября. В ответ извольте проинформировать правительство Южноафриканской Республики, что его условия таковы, что правительство Её Величества считает невозможным их обсуждать».
Итак, мы подошли к концу этой долгой дороги, оставили позади сражение перьев и перешли для арбитражного суда на язык «ли-метфорда» и «маузера». Жаль, что до этого дошло. Буры близки нам, как никакой другой народ. Они принадлежат к тому же фризскому роду, что населил наши собственные берега. По образу мышления, вероисповеданию, уважению к закону, они такие же, как мы. Они смелы, гостеприимны и имеют страсть к охоте, которая столь дорога англо-кельтам. На свете нет народа, имеющего больше качеств, вызывающих наше восхищение, и не последнее из них — любовь к свободе, которую (и это предмет нашей гордости) мы поощряем в других, как и питаем сами. Но, тем не менее, мы оказались в ситуации, когда во всей огромной Южной Африке не нашлось места для нас обоих. В таких делах не бывает правых. И в нашем кратком повествовании признается, что в прошлом мы допускали промахи. На нас лежит ответственность за рейд Джеймсона, осуществлённый англичанами под руководством офицеров, состоявших на королевской службе, на нас и вина за неполноценное расследование этого, не имеющего оправдания дела. Вот спички, которые помогли разжечь большой огонь, и именно мы держалиих в руках. Однако вязанки хвороста, оказавшиеся столь огнеопасными, сложили не мы. Они представляли из себя притеснения, чинимые половине сообщества, неизменную решимость меньшинства облагать налогами и держать в чёрном теле большинство, стремление народа, лишь два поколения которого жили на южноафриканской земле, настаивать на том, что она принадлежит только им. За всем этим, вероятно, стояло желание голландцев доминировать во всей Южной Африке. Таким образом, Британия сражалась за серьёзное дело. Когда народ, не жалуясь, воюет месяц за месяцем, он может утверждать, что доказал свою уверенность в справедливости и необходимости этой борьбы. Какая система правления, голландская или британская, должна существовать в этой огромной стране? Первая означает свободу для единственного народа, вторая — равные прававсех белых людей под одним общим законом. Что каждая из систем означала для цветных народов, пусть скажет история. Вот главный вопрос, который предстояло решать с того момента, как часы пробили пять часов в среду одиннадцатого октября тысяча восемьсот девяносто девятого года. Этот момент ознаменовал начало войны, которой суждено было определить судьбу Южной Африки, внести большие изменения в Британскую империю, серьёзно повлиять на будущее всего мира и, кстати, изменить многие наши представления относительно военного искусства. Историю этой войны, при ограниченных данных, но с огромным желанием сделать все тщательно и объективно, я теперь и постараюсь изложить.



Страницы: [1] 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?

 

ВЫБОР ЧИТАТЕЛЯ

главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

СЛУЧАЙНАЯ КНИГА
Copyright © 2004 - 2018г.
Библиотека "ВсеКниги". При использовании материалов - ссылка обязательна.