read_book
Более 7000 книг и свыше 500 авторов. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

Литература
РАЗДЕЛЫ БИБЛИОТЕКИ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ КНИГ

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ АВТОРОВ

ПАРТНЕРЫ



ПОИСК
Поиск по фамилии автора:

ЭТО ИНТЕРЕСНО

Ðåéòèíã@Mail.ru liveinternet.ru: ïîêàçàíî ÷èñëî ïðîñìîòðîâ è ïîñåòèòåëåé çà 24 ÷àñà ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ
По всем вопросам писать на allbooks2004(собака)gmail.com


— Должны. Слышь, бревна трещат? Морозит. Не будут они на одном месте сидеть, поищут легкой добычи.
— Ну, тогда спать давай, — улыбнулась девчонка. — Хватит до утра дров-то?
Дивьян с сомнением посмотрел на хворост. Явно нужно бы еще.
— Вот что, — он решительно накинул на плечи полушубок, — я пойду, а ты будь наготове, как полезут серые, пугнешь их горящей веткой.
— Осторожней будь, — отворяя дверь, с тревогой напутствовала Ладислава.
Никаких волков поблизости не было, видно, и в самом деле, устав морозить хвосты, ушли на поиски более легкой добычи. Дивьян не стал отходить далеко, наломал веток с ближайшей сушины, правда, для этого пришлось забраться на дерево, но ничего, никто не напал, и не заклацали внизу голодные острозубые пасти. Осмелела и Ладислава, прихватив пылающую ветку, выскочила наружу, помогая тащить в хижину сухие, наломанные отроком ветки. С новой силой забилось в очаге пламя, Дивьян с Ладиславой, упарившись, сбросили полушубки. Поглядев друг на друга, засмеялись неизвестно чему, расстелили полушубки на лавке.
— Постой-ка. — Отрок схватил лежавшие в дальнем углу заячьи потроха, завернутые в шкурку. Не одеваясь, выскочил из избенки наружу, засунул потроха на березу, повыше, меж ветками. Наклонился, вытирая снегом окровавленные руки, зашептал истово:
— Вот тебе, лесной человек, вот тебе, медведь-батюшка, вот тебе, волшебная птица журавль. Охраните, сберегите ото всякой напасти, да и сами не вредничайте, вот вам свежее мясо, нежное, заячье, насытитесь, нас не забудьте.
Прошептав все это, постоял немного, прислушиваясь — волки выли уже где-то далеко за Чистым Мхом, ну и пусть их — пожал зябко плечами и юркнул в избушку.
Заснул быстро, едва голова коснулась лавки — умаялся. Хотел было спросить — чего это дева на него поначалу напала? Да не успел — сомкнулись веки. Ладиславе же не спалось, хоть и хорошо было лежать, покойно, сытой, в тепле, слушая жаркий треск хвороста и сопенье отрока. Девушка скосила глаза — спит, сердечный, — накинула на парня плащ. Потянулась к веткам, подбросила в очаг — горите. Вздохнула — вспомнила родную Ладогу, подружек, родичей, так обрадовавшихся ее счастливому возвращению — не чаяли уж и увидеть. Вспомнился и молодой варяжский князь. Хельги. С какой радостью отдалась ему Ладислава там, в далеком лесу, прямо посреди капища. Или не капище то было? Не важно. Главное, что князь Хельги в тот момент принадлежал ей, только ей, и, казалось, так всегда будет. И было… До возвращения в Ладогу. А затем, получив от Рюрика власть, князь привез семью. Жену Сельму — Ладислава ее видела — красивая — и дочь. Что ж, о семье князя девушка знала и раньше. На что ж надеялась? А ни на что — просто любила, и все! Стать второй женой, наложницей, войти в семью князя? Нет… Почему-то Ладиславе не хотелось этого,- делить любимого человека с кем-то? Знала, князь любит свою супругу… А любит ли ее, Ладиславу? Честнее было уйти. Не лезть в чужой дом, не причинять горе. Уйти далеко, в дремучие весянские леса, уйти, чтобы забыть, забыть навсегда эти губы,эти волосы цвета спелой пшеницы, синь глаз и руки такие сильные и такие нежные, ласковые… Нелегко все это будет забыть. Но… Ладислава сделала выбор. И тем не менее даже здесь, далеко от родного дома, князь не отпускал ее, являясь в видениях, вот как и сейчас.
— Хельги… — шептала девушка. — Любимый… Мой…
По лицу ее текли слезы…
Дров все ж таки не хватило до утра — избушка выстыла, и у проснувшихся зуб на зуб не попадал от холода. Можно, конечно, было разжечь очаг вновь — но к чему терять время?
День наступал солнечный, яркий. Солнце, отражаясь в снегу, сверкало так, что больно было глазам, над заснеженным лесом ярко синело небо, и высокие сосны отбрасывали на лыжню длинные голубоватые тени.
Шли быстро, к полудню уже показалось Шуг-озеро, а за ним — холм и усадьба.
Дивьян прибавил ходу и уже почти бежал, Ладислава едва за ним поспевала, даже крикнула, чтоб подождал, не гнал так. А он не слышал, наоборот, бежал все быстрее…
Вот и знакомая повертка, ольховые заросли, елки… Усадьба. Ворота закрыты, а ведь, кажется, он их не закрывал… Или захлопнул все-таки? О, боги! Дивьян вдруг застыл словно вкопанный. Слева от усадьбы был насыпан невысокий холм, рядом с которым чернело кострище. Неужели?
Скинув лыжи, отрок влетел в усадьбу… Мертвецов не было! Погребли? Ну конечно, недаром — курган и кострище. Погребли! Но — кто же?
— Надо накидать земли больше, — осмотрев насыпь, тихо произнесла Ладислава. — Иначе зверье разроет, вон уже, смотри…
Она показала рукой на цепочку следов, тянувшихся от разрытого бока кургана к лесу, и Дивьяну на миг показалось, что это не простой след, а кровавый…
— Пойдем в усадьбу, — обернувшись, позвал он. — Теперь мы тут хозяева.
Усыпанная снегом река блестела на солнце, и всадники в разноцветных плащах казались нарисованными. За ними тащились возы, и возницы щурились от ярких лучей, с нетерпением поглядывая на крутой, поросший соснами берег. Там, на холме, виднелся погост. Серый частокол, серебристые, крытые дранкой крыши. Над крышами кружили птицы.
— Красивое место, — улыбнулся ярл, поворачивая коня. От реки к погосту вела широкая, сверкающая в ярком свете дня дорога, наезженная санями и лыжами, по обеим сторонам которой возвышались сугробы.
— А дорожку-то не так давно чистили, — довольно сказал себе в бороду Трофим Онуча. Оглянулся на Жердяя — не отстал ли? Нет, лошаденка парня упрямо тащилась рядом.
— Эй, Жердяй! — замахал шапкой Онуча. — Приехали вроде!
— Да и сам вижу, дядько! — широко улыбаясь, откликнулся тот. — Вот они, Куневичи.
Следом за дружиной обоз повернул направо, и высокий берег на миг закрыл солнце. Длинная тень его голубела на девственно чистом снегу, четко отделяясь от золотистыхлучей солнца.
— Хороший день, — улыбался Трофим Онуча. — И не задержались нигде, вовремя прибыли.
Радостно улыбались и обозные мужики, и даже воины. Всем уже порядком поднадоело полюдье, хотелось домой, к родичам, к любимым женам, девушкам, а кому-то — и к любимойкорчме, где варят такую забористую бражку, что уже после двух кружек ноги становятся ватными, а голову срывает напрочь. Немного уж и осталось. Сначала — по Паше-реке, потом свернуть к югу — до Кайваксана-погоста — а дальше уж по Сяси — комариной реке — напрямик, до самого Нево — озера-моря. А там уж, считай, и родная Ладога. Недолго осталось, недолго…
Снорри с двумя молодыми воинами, как обычно, выехал вперед, на разведку. Поднявшись на холм, проскакали лесами — нет ли засады? Нет, похоже, не было, была б — увидали давно б, опыт в подобных делах был, и немалый. Не было засады… Но и людей вокруг тоже видно не было. Это настораживало, не могло не настораживать — ведь день в разгаре, врагов вокруг нет — почему ж тогда не открыты ворота, почему не видать никого — ни пешего, ни конного — что, дел никаких нет?
Снорри переглянулся с воинами:
— Вот что, скачем вокруг погоста. Да понезаметней, по-волчьи.
Так и сделали. Резко сорвались с места, понеслись, пригнувшись к гривам, таясь за деревьями и обходя частокол слева. С погоста не доносилось ни звука — словно вымерло все, от частокола к лесу тянулась заснеженная тропка, достаточно широкая и свежая — пахло конским навозом, — и, похоже, по ней волокли что-то… Или — кого-то.
— Жихарь — к ярлу, — распорядился Снорри. — Пусть обождет, на погост пока не торопится. Мы же — проверим.
Жихарь — молодой воин с детским простодушным лицом — кивнув, умчался прочь. Проводив его глазами, Снорри и оставшийся дружинник осторожно поскакали по следу. Копыта коней не проваливались — видно, снег запорошил тропу лишь слегка, сверху. Тропинка — наверное, ее можно было бы назвать и дорожкой — исчезала в лесу, в густых ореховых зарослях, лес по краям становился все гуще, царапали по шлемам разлапистые ветви сумрачных елей, где-то рядом каркали вороны. Впереди вдруг посветлело, и воиныоказались на просторной поляне с росшей почти точно по центру мощной корявой сосной и вкопанными рядом изображениями идолов.
— Капище, — прошептал дружинник и запнулся: на сучьях вниз головою висели обезглавленные тела.
— Не знал, что весяне так любят человечьи жертвы, — подъехав ближе, покачал головой Снорри. Не слезая с коня, он внимательно осмотрел трупы… и вздрогнул. Спина одного из них — крепкого молодого мужчины — представляла собой сплошное месиво из разрубленных ребер и вытянутых наружу легких.
— Кровавый орел, — Снорри обернулся. — Скачем к ярлу! — Он еще раз обозрел поляну. — Однако где их головы?
— Думаю, их унесли с собой, — услыхав об увиденном, Хельги не взял с собой никого, только Снорри, и теперь внимательно осматривал жертвы. — Но зачем? Умилостивить богов? Так это можно было сделать и здесь, в капище.
— А если головы предназначались чужим богам? — откликнулся Снорри, и глубокая морщина пересекла чистый лоб ярла. Хельги хорошо знал, каких богов имеет в виду его давний друг.
— Пока не стоит об этом думать. — Ярл покачал головой. — Поедем на погост, может быть, все объяснится гораздо проще. Мало ли какие обряды у местных?
Снорри кивнул и поскакал вслед за князем.
Ворота погоста были заперты наглухо. Они не распахнулись, даже когда обоз и всадники подъехали ближе. А ведь их уже давно должны были заметить. Что ж они там, на погосте, вымерли все, что ли?
Снорри с дружинниками подъехал к частоколу, ударил в ворота тупым концом копья. Тяжелая створка медленно распахнулась. Молодой викинг вытащил меч и осторожно заглянул за частокол. Остальные дружинники прикрывали его, в любой момент готовые забросать затаившихся врагов тяжелыми стрелами.
Снорри распахнул вторую створку и призывно махнул рукой. Хлестнув коня, ярл влетел в ворота и резко остановился.
Обширное дворище погоста представляло собой ужасное зрелище! Повсюду — за амбарами, возле изб, у колодца — валялись убитые: мужчины, женщины, старики, дети. Кто былубит стрелой, кто копьем, кто зарублен мечом иль секирой. Похоже, нападавшие не пощадили никого… Но никаких следов обороны погоста видно не было, даже камни, которые можно было бы метнуть в нападавших со специальных площадок, устроенных внутри частокола, лежали нетронутыми. Создавалось впечатление, что врагам просто открыли ворота. Но почему? Почему обычно подозрительные и не любящие чужаков весяне вдруг проявили такую доверчивость, так дорого им обошедшуюся? Ведь вполне выдержали бы осаду, тем более знали, что вскоре явится Хельги-князь с обозом и воинами. Ждали ведь… Вон, валяются на снегу вытащенные из амбаров шкуры, явно приготовленные для дани.Нападавшие, видно, не смогли забрать с собой все.
Хельги тронул коня… И внезапно замер.
— Стойте! — Он обернулся к дружине. Что-то — он пока еще и сам не знал что — насторожило его, что-то такое, бросающееся в глаза и вместе с тем незаметное.
Предостерегающе подняв руку, ярл внимательно осмотрел погост. Избы, амбары — их опять почему-то не подожгли. Почему? Везде валяются трупы… трупы… А прямо на пути — нет ни одного, словно нарочно убрали. Словно нарочно…
Хельги оглянулся, поискал глазами верного Снорри, шепнул что-то. Тот понимающе кивнул — объяснять долго не надо было — послал пару воинов. Спешившись, те осторожнопотыкали копьями путь… Одно из копий вдруг полностью провалилось в снег. Ловушка! Ярл усмехнулся — не зря он верил в предчувствия, и, выходит, не зря кое-кто из дружины прозывал его Вещим. Накрытая звериной сетью, прямо перед воротами зияла утыканная острыми кольями яма, слегка припорошенная снегом. Да… Неплохо задумано. Для тех, кто не знает весь. Это племя частенько устраивало подобное, и яму здесь нападавшие не копали — она уже была, только накрытая толстыми досками. Осталось только их выбросить. Кстати, куда? Доски вскоре отыскались за одним из амбаров.
На погосте и в самом деле в живых не осталось никого. В разграбленных избах и даже в амбарах повсюду валялись трупы. И у многих на спине — кровавый орел! След от волокуши тянулся от ворот к капищу, и теперь уже видно было, что не простой это след, а окрашенный свернувшейся кровью. Кровавый. Кровавый след… Но — чей?
Глава 3
ОГНИЩАНИН
Март-апрель 865 г. Ладога.
Еще же паки похотеваем и на блудное смешение,
И на конечное душевное и телесное погубление.
Како убо не убоимся лютаго онаго гееннскаго пламени?Антоний Подольский. Послание к некоему
Мрачный, сидел в корчме Конхобар Ирландец. Да с чего веселиться-то? Правда, и грустить пока не с чего. Пахло весной — талой водой, тяжелым снегом, навозом — свисали уже с крыш сосульки, длинные, почти до самых сугробов, съежившихся от страха перед ярким весенним солнышком, ноздреватых, угрюмых, почерневших. Все чаще приносил ветер сырую хмарь, все реже становились ночные заморозки, и скоро — да, вот уже и скоро — должен был возвратиться с полюдья Хельги с дружиной. Скучно было Ирландцу, живойязвительный ум его, словно заржавевший механизм, стоял без дела, да и какие тут были зимой дела? Жизнь катила себе неспешно, без особых волнений, утро — день — вечер, утро — день — вечер — короткими были дни, солнце всходило поздно, опять же, темнело рано, так что казалось, не успеешь проснуться — а уже и опять пора почивать. Скучно. Никаких происшествий в городе не случалось, так, мелочь всякая — кто-то кого-то обозвал, кто-то с кем-то подрался, чаще всего именно в этой корчме… Обрыдло! Ни купцов, ни кого захожего — зима, не сезон — скорей бы уж возвратился ярл. Весна придет, понаедут купцы, смерды-людишки выберутся из своих лесов на торжище — дрязги пойдут всякие, непонятки-разборки: этому не доплатили, тому худой товар продали, третьего вообще, в зернь обыграв, раздели донага. И все за правдой — к Хельги. А тот на кого все спихнет, кроме особых случаев? Уж ясно, что не на Снорри или Никифора. Никифор за эту зиму словно бы совсем чужим стал, в гости заходил редко, все молился своемураспятому богу, интересно, о чем только? Поклонники распятого называли себя христианами, полно их было в Ирландии, были и тут; правда, здешние почему-то больше почитали патриарха из Миклагарда-Константинополя, нежели Римского Папу, как Никифор и все ирландские монахи.
— Эй, хозяин! — заглянув в опустевшую кружку, крикнул Ирландец. — Что, ромейское вино уже кончилось? Кончилось? Не может быть! А что есть? Брага? Дюже хмельная? Ладно,давай тащи свою брагу, попробую.
Корчмарь Ермил Кобыла — мосластый, с вытянутым унылым лицом, и в самом деле чем-то напоминавшим кобылью морду, — самолично принес важному гостю изрядный кувшинец браги. Поставил на стол с поклоном:
— Пей на здоровьице, господине!
— Постой, — Конхобар придержал его за локоть, — сядь. Выпей со мной.
Ермил послушно присел рядом на лавку, выпил, почмокал губами, окидывая темное помещение внимательным, все примечающим взглядом. Корчма была пуста, как и всегда в это время, в марте-протальнике, и зимой-то редкий гость заглядывал сюда по пути санному, а уж раннею-то весною — и вовсе никого, оно и понятно: зимники таяли, а лед на Волхове-реке еще стоял, да был уж тонок, ни на ладье проплыть, ни по льду. Не было пришлого народу, не лето. Только в дальнем углу, у слюдяного оконца, сидели трое парней в грязных онучах. Парни пили бражку да жарко о чем-то спорили. Ирландец по привычке прислушался…
— А третьего дня Ноздрю убитым нашли. Без калиты, без пояса, в груди — нож агроменный!
— Шалят робяты…
— Да уж, пошаливают. Ране-то был у них за главного Ильман Карась, да сгинул, говорят, где-тось.
— Некому теперь и пожалиться, не варягу ж?
— Да уж… Был бы кто свой, а варягу все одно, как тут у нас… Бона как уехавши за данью, так и носа не кажеть.
Ишь как заговорили. Недобрая усмешка искривила тонкие губы Конхобара Ирландца. Стоило только Хельги уехать, как Ильмана Карася вспомнили, кровавого душегуба, на совести которого немало людских жизней. Года три уж, как лежит Ильман в лесах у далекой Десны-реки, пронзенный стрелою. Сгнили уж, поди, его косточки или растаскало зверье. Такого и не погребли — не заслужил лиходейством своим погребения, а эти ишь вспомнили Карася добрым словом. Нашли заступничка. А может… может, кто из них из его старой шайки?
Ирландец покосился на парней. Сидевший рядом корчмарь проворно наполнил брагой кружки.
— Молодец! — одобрительно хлопнул его по плечу Конхобар и, крякнув, выпил до дна. Ермил же лишь притворился, что пьет. Чуть пригубив, встал:
— Сейчас, господине, еще принесу, с блинами.
— Давай неси, — согласно кивнул Ирландец. Не очень-то он, правда, и хотел пить, тошно уже было от выпитого… А без браги — еще тошнее.
Корчмарь объявился быстро — в одной руке глиняная корчага, в другой — деревянная плошка с блинами. Сделав крюк, заглянул к парням, в дальний угол, хрястнул плошку на стол. Те удивились — не просили блинов-то.
— Тише языками трепите, — злобно зашипел корчмарь. — Иначе вырвут языки-то.
Ожег злобным взглядом притихших парней и, подхватив плошку, повернулся Ирландцу. Сел рядом — само радушие, аж лучился весь.
— Вот и блинцы, господине! Испробуй… Один из парней пьяно погрозил ему кулаком:
— Ишь расшипелся тут. Набить, что ли, морду? Он и набил бы, да удержали друзья:
— Что ты, что ты, Овчаре, то ж сам Кобыла!
— А по мне, хоть свинья.
— Сиди, дурень, не ровен час, услышит. То самого Карася дружка!
Парни притихли и, допив брагу, ушли. Ермил Кобыла посмотрел им вслед, пошептал губами:
— Овчаре, говоришь? Овчар… Ин, ладно, запомню. — Повернулся к столу ясным солнышком: — А за весну-красну выпьем?
— За весну-красну? — пьяно улыбнулся Ирландец. — А запросто! Наливай…
Корчемные служки проводили его до дому под руки, дорогу знали — не в первый раз уж вели. У ворот поскользнулись неловко, едва в сугроб не уронили важного господина, а уж в доме и свои встретили слуги, поволокли к крыльцу за руки, за ноги, заблажили радостно:
— А вот и господин наш вернулся!
Пропустив их, спустился во двор молодой светло-русый парень в синем плаще и варяжском безрукавном кафтанце — тиун-управитель. Корчемная теребень поклонилась ему в пояс искательно:
— Здрав будь, Найден-господине!
— Исчезните!
Найден бросил корчемным резану — на полпирога с мясом хватит. Выпроводив со двора, самолично запер ворота — вороватого народца хватало в Ладоге, глаз да глаз нужен. Полюбовался еще раз на мощеный двор — пусть и не самый большой в городе, да ухоженный его, Найдена, стараниями, да и хозяин неплох и не жаден — только вот в пьянство гнусное впал в последнее время. Уедет поутру на коне — в обрат принесут, грязного, еле дышащего. Вон и посейчас — орет в избе песни. Однако ж управителем на усадьбе куда как лучше, чем в артели у Бутурли Окуня. Тем более артельным сейчас и заняться-то нечем — кораблей нет.
Вздохнув, Найден поднялся по крыльцу и, прогнав челядь, вошел в жарко натопленную — хозяин не любил холода — горницу. Ирландец уже лежал на широком ложе, накрытый медвежьей шкурой. Увидев тиуна, осклабился:
— А, Найден… Что стоишь смотришь? Ты на меня так не смотри. — Конхобар погрозил пальцем. — Я вот… если захочу… возьму да спою тебе песнь поношения — глам дицин — от той песни покроется у тебя струпьями все тело, это я тебе говорю, Конхобар из Коннахта, бард и филид-песнопевец! Вот, к примеру, есть еще такая страшная песнь, песнь о разрушении дома Да Дерга. А еще знаю про древнюю колдунью Мее… Мее Да Эрге… И про Магн… Магн… Магн дуль Бресал… Нет, про нее не знаю…
Конхобар захрапел, уткнувшись лицом в шкуру. Осуждающе покачав головой, Найден вышел, плотно притворив дверь. Скорей бы уж вернулся князь — тогда хозяин быстро пьянствовать перестанет. И кто бы мог подумать, что такой умный человек, как Конхобар Ирландец, вдруг да возьмет и впадет в пьянство? Со скуки, видно. А может, и от тоски. Как бы сам-то Найден повел бы себя на чужой-то сторонушке? Никого у него тут нет, у Ирландца, а друзья — князь Хельги и Снорри — уж третий месяц в полюдье. Скорей, скорей бы вернулись на радость хозяину, а то он все один да один… Женить его, что ли? Впрочем, ему, кажется, хватает и гулящих девок. И даже не девок — вина да браги! Еще один хозяйский приятель заглянул намедни — христианин Никифор-монах. Взглянул на спящего, плюнул да и повернул обратно. Жаловался, спускаясь с крыльца, на других христиан — немного-то их в Ладоге и было — дескать, ренегатом его зовут, отступником за то, что в ирландском монастыре был, и дух святой с тех пор и от Бога-Сына происходящим считает, не только от Бога-Отца, но и от Сына. Великое дело! Ничего не понял Найден из этих рассуждений, да и вникать особо не собирался — уж слишком таинствен и всеобъемлющ был далекий христианский Бог, не то что свои, местные, — Белес, да Перун, да Ярило. Больше, конечно, Велеса почитали, многие — как бога-ящера. Вот и у Найдена на шее такой амулет висел — Ящер.Сиди, сиди, ящер,Под ореховым кустом.Грызи, грызи, ящер, орешки каленые, —
направляясь в свою избу, напевал молодой тиун. Не услышал, как кто-то тихонько долбился в ворота. Хорошо, Прокса-челядин позвал:
— Стучат, господине!
Стучат так стучат.
— Отворяй малую дверцу.
Не глуп был Найден, очень не глуп, с новым местом быстро освоился. Знал — каждого встречать надобно по чину. А чин распознать просто: ежели боярин какой, аль из нарочитой чади кто, аль прочая знать — слуги впереди бежали, так в ворота барабанили, мертвого подымут. Тут-то уж поспешать надо было, отворять ворота во всю ширь, кланяться. А вот ежели так, как сейчас стучат, тихохонько, еле слышно, значит, не богат человечишко и не знатен, такой и подождать может, и ворота для него открывать не стоит, и малой калиточкой обойдется. Ее-то и отворил Прокса-челядин, впустив на двор неприметного мужичка — невысокого роста, но и не низок, скорее худой, нежели толстый, лицо узкое, как у хозяина Конхобара, морщинистое, смугловатое, похожее на отжатую тряпку, нос крючком, глаза под бровьми кустистыми — темные. Одет тоже не пойми как, вроде б и не плохо, но и не хорошо. Постолы кожаные, полушубочек овчинный, узорчатый пояс, плащик тоненький, грязно-синий, черникой-ягодой крашенный. Бедноватый, прямо скажем, плащик, зато пояс дорогой, не у всякого людина такой сыщется.
Войдя на двор, незнакомец, сняв шапку, поклонился Найдену, спросил сладенько:
— Дома ли боярин-батюшка?
— Почивать изволит боярин, — в тон ему ответил Найден. — Почто пришел-то?
— Говорят, князю нашему грамотные люди нужны: дань записывать да землицы обмерять.
— Нужны, — вспомнил тиун. — Так ты грамотен?
— А как же! Еще и по-варяжски могу.
— И по-варяжски… Это хорошо. — Найден потер руки. Нужны были Хельги-князю грамотеи-ярыжки, ох как нужны. Этакой стороной управлять, от Нево-озера до дальних весянских лесов — в голове все ли удержишь?
— Вот что, человече, — Найден задумчиво поскреб затылок, — боярин посейчас почивает, так что приходи-ка ты завтра.
— Завтра так завтра, — покладисто согласился старик. Впрочем, нет, никакой не старик, это он просто таким казался, сутулился.
— Звать-то тебя как? — спохватившись, крикнул ему вослед Найден.
— Борич. Огнищанином был у боярина одного.
— Чего ж ушел?
— Помер боярин. А наследникам его не нужон оказался.
— Бывает… Ну, так ты не забудь, заходи завтра.
— Зайду. Не забуду.
Борич улыбнулся, потерев рукою хищный горбатый нос.
Проверив, накрепко ли заперты ворота, Найден потянулся и повернул к своей избенке, прилепившейся почти к самой ограде. Небольшая была изба — да своя, к тому же — новая. Недавно выстроенная. Впрочем, здесь, в Ладоге, почти все было новым, отстроенным после страшного пожара, случившегося три года назад. От старого города сохранился лишь кремль-детинец да несколько зданий, в их числе хоромы Торольва Ногаты и постоялый двор Ермила Кобылы. Туда-то и направился сейчас бывший огнищанин, надеясь обрести стол и ночлег. Себе на уме был Борич, жесток и алчен. Служба у князя — доходное место, его и нужно добиваться, пока не кончились кое-какие сбережения. Пустить их в оборот? Ну его к ляду — купеческое счастье изменчиво, да и риск изрядный, то ли дело — ярыжкой при сильном князе. От дани, от мзды мытной, неужто да к рукам ничего не пристанет? На то и рассчитывал Борич, бывший огнищанин, не глуп был и грамоте разумел. Корчмаря Ермила Кобылу сразу просек — хитер зело. Потому и платить за ночлег загодя не стал, отговорился, что получит вскоре серебришко от князя, сам же все богатство свое — золотые браслеты да мониста серебряные — на дворе дальнего родича, купца Изяслава, спрятал. Схоронил в овине — чай, не понадобится до лета овин-то.
Ермил новому постояльцу не перечил — углядел сразу, что непростой человек. Хочет потом заплатить? Милости просим, все одно никуда не денется. В цене сойдемся. Две резаны в день. Много? Да как много, мил человек, это ж и полбарана не будет? Яростно торговался постоялец — Борич-огнищанин его звали — скуп оказался, алчен. Ермил ценуи скинул, от себя бражки поднес бесплатно. Одну кружку Борич с удовольствием выпил, от второй отказался — не дело это — с пьянством дружить, отправился почивать в гостевую. Ермил проводил его взглядом, прикинул — нужный человек, коли и в самом деле войдет в милость к князю.
Огнищанин Борич поворочался на лавке, что-то не спалось. Может, потому, что браги напился на ночь, может, и от лепешек несвежих, а только пучило живот, спасу нет! Где тут у хозяина отхожее место? На дворе аль к дому пристроено?
— Во дворе, батюшка, — показал разбуженный служка. — Во-он, за амбаром. Осторожней только ступай — скользко.
— Сам знаю…
Ворча, огнищанин вышел на двор. Серебристый месяц светился в небе, блеяли в хлеву овцы, за амбаром забрехал пес. Засмотревшись на месяц, Борич едва не завалился в снег — тропинка действительно оказалась скользкой. Выругавшись, он свернул за амбар. Сидевший на толстой цепи кобель — огромный, щетинистый, злой — встав на дыбы, зашелся лаем.
— Цыть! — убедившись, что пес до него не достанет, рявкнул Борич. Углядел в углу двора небольшое, прилепившееся к амбару строение, ринулся туда, приложив к животу руки. Уж так накатило! Еле успел спустить порты, присел блаженно… А когда собрался выйти, услыхал вдруг приглушенные голоса. Один — хозяйский. Вышел-таки Ермил Кобыла на улицу — интересно, зачем? Может, тоже по тем же делам? Наверное, спрашивает, чего кобель лает? Служка оправдывается… ага, заработал затрещину… Побежал куда-то… Скрипнули воротца… Снова послышались голоса. Вроде как торговались.
— Да что ты, батюшка Ермил, нешто за такую красу да всего одну ногату? Хоть бы две.
— Две родичи тебе подадут. Той девки, с которой ты эти подвески снял.
— Тьфу-ты, типун тебе на язык. Добавь хоть пару резан.
— Леший тебе добавит. Еще что-нибудь есть?
— Вот, пряслице…
— На шею себе надень вместо ярма! Мне-то оно на что сдалось? Кому я его продам-то? Ладно, подвески, но прясло? Что, больше совсем схитить нечего?
— Так весна ж, батько. Народу мало, а тот, что есть, пасется, ставни да воротца накрепко запирает.
— А ты б хотел, чтоб незапертыми оставляли? — Корчемщик засмеялся. Потом резко оборвал смех: — Знаешь такого парня — Овчара? Подумай… Две ногаты за все: за подвески, кольцо и пряслице.
— Да побойся… ладно, давай… Послышался звон.
— А Овчара сыщу, ежели надоть. Чего с ним сделать-то?
— После скажу, как сыщешь.
Смолкло все. Торопливые шаги заскрипели по снегу к воротам. Хлопнула дверь.
— Ага, Ермил Кобыла, — выходя из уборной, тихо прошептал Борич. — Значит, не брезгуешь краденым? Хорошо. — Он тихонько засмеялся и, осторожно пройдя по скользкой дорожке, заскрипел широкими ступеньками крыльца. Полускрытый тучами месяц все так же висел в темном ночном небе и, казалось, насмешливо щурился.
Утром Конхобар Ирландец встал рано, еще до восхода. Покричал слугу, потребовал бражки. Тот ломанулся в погреб, да перепутал спросонья, притащил вместо бражки квас. Тоже, конечно, хмельной, но не такой, как бражка. Жаль, вина не было — вино-то Конхобар еще в прошлый месяц все выпил, теперь уж до самого лета без вина, до появления первых гостей заморских. Ну и ладно. Бражка-то ягодная ничуть ведь вина не хуже! Лучше даже — забористей. Совсем одичал с тоски Конхобар Ирландец, скучно ему было… впрочем, не так скучно, как одиноко, вот и гнал от себя нехорошие мысли, топил тоску в вине да браге. Вроде ведь всего в жизни добился, раньше и не мечтал о таком. И все же — одиноко. Скучно. Так ведь и не заснул больше, промаялся до утра — на пару с хмельным квасом. Едва забрезжило, накинув на плечи плащ, вышел на крыльцо, оперся, пошатываясь, на резные перильца. Теплый ветер швырнул в лицо мелкую дождевую пыль, Ирландец с наслаждением вдохнул пропитанный влагой воздух.
— По здрову ли спалось, господине? — поднялся по ступенькам Найден. В чистом кафтанце, весь такой опрятный, причесанный. Конхобару даже стыдно стало своего внешнего вида — туника грязная, борода топорщится дыбом, волосы — патлы.
— Не велеть ли баньку истопить? — улыбнулся, глядя на него, парень. Словно ведь мысли читал, стервец!
Хотел было Ирландец послать его вместе с банькой куда подальше, а потом вдруг посмотрел вдаль, на синий лес, на затянутое разноцветными — бурыми, розовато-желтыми и даже синими — облаками небо, усмехнулся, закашлялся.
— Скажи, — кивнул. — Пускай топят. Забегали, засуетились по двору слуги. Натаскали в баньку дровишек, затопили — черный духовитый дым повалил через щели.
Найден одобрительно смотрел на все это с крыльца: вот, ладно-то! И самому бы помыться неплохо, чай, после хозяина жар останется.
После бани, распаренный и красный, Ирландец уселся за стол. Рука его, уже более не дрожащая, сама собой потянулась к кувшину… Так ведь и не успел дотянуться! Вошел управитель Найден с докладом:
— Человек к тебе, господине.
— Что за человек?
— Грамоту, говорит, знает гораздо!
— Грамотей? — Конхобар оживился. — Зови. Низко кланяясь от самой двери, в горницу бочком вошел мужичонка в крашенном черникой плаще, но с цветным поясом. Узкое морщинистое лицо его прямо-таки источало доброжелательность, темные глаза из-под кустистых бровей внимательно разглядывали хозяина. Слишком внимательно, так, что Ирландец чуть не поперхнулся квасом. Совладав с собой, взглянул строго:
— Грамотей?



Страницы: 1 2 [ 3 ] 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?

 

ВЫБОР ЧИТАТЕЛЯ

главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

СЛУЧАЙНАЯ КНИГА
Copyright © 2004 - 2022г.
Библиотека "ВсеКниги". При использовании материалов - ссылка обязательна.