read_book
Более 7000 книг и свыше 500 авторов. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

Литература
РАЗДЕЛЫ БИБЛИОТЕКИ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ КНИГ

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ АВТОРОВ

ПАРТНЕРЫ



ПОИСК
Поиск по фамилии автора:

ЭТО ИНТЕРЕСНО

Ðåéòèíã@Mail.ru liveinternet.ru: ïîêàçàíî ÷èñëî ïðîñìîòðîâ è ïîñåòèòåëåé çà 24 ÷àñà ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ
По всем вопросам писать на allbooks2004(собака)gmail.com


— Что же это за товар такой дорогой? — полюбопытствовал Зверев, подливая гостю вина.
— Нёбо волжского осетра.
— То, что у рыбы во рту? — дернув себя за бороду, уточнил князь. — Что же в нем такого ценного?
— Из него клей варят, Андрей Васильевич. Самый лучший, для луков. У них там, у османов, обычай есть такой: султан обязан ремесло какое-то знать, дабы в трудный час семью свою мог прокормить. Султан Сулейман Великолепный изволит изготовлять луки. И многие визири его и эмиры тоже примеру правителя следуют. Лучший же клей для луков из нёба осетра выходит.
— Это сколько же рыбы пришлось попортить, чтобы столько нёб набрать?! — поразился Зверев.
— Оттого и груз драгоценный, — кивнул дьяк. — Оттого знатные ханы и эмиры возьмут такой товар с огромной радостью и благодарностью.
— Здорово…
— Но не забывай, княже, — вскинул палец боярин, — Крым, да и вся империя Османская безбожникам принадлежит, сарацинам. Их пророк Магомет запрещает убивать христиан и велит оказывать нам покровительство. Посему большой опасности для тебя не будет. Но к тем, кто не признает их поганой сарацинской веры, у магометян есть требования. Они всех истинно верующих называют «зимми» и требуют, чтобы те перед сарацинами унижались. Зимми запрещается иметь при себе оружие, зимми обязаны уступать любому сарацину дорогу, зимми должны им кланяться; зимми не может быть свидетелем и слово любого сарацина считается важнее его клятвы; зимми не должны ходить рядом с мечетью… Там много еще чего придумано ради унижения православных. Запомни, князь, сим законам ты обязан следовать со всей строгостью, ибо за их нарушение тебя могут убить на месте, и никакая грамота от сей беды уже не спасет. Да, чуть не забыл! Зимми запрещено ездить на таких благородных животных, как лошадь или верблюд. Только на ослах. Но и с осла зимми обязан слезть и поклониться, коли на пути ему встретился мусульманин.
Гость поднял кубок, немного отпил и продолжил, протянув второй свиток, из белой мелованной бумаги:
— Сие письмо для Васьки Грязного, одного из полоняников татарских. Два года тому по лихости молодецкой в набег на татар решил сходить с сотоварищи… — Дьяк криво ухмыльнулся, выпил еще. — Но, как сказывается, пошли по шерсть, да вернулись стрижены. Побили их татары крепко у Бабаева стойбища, а боярин Грязный так и вовсе в полон угодил. Василий сам из опричной тысячи, еще из первых избранных, и показать себя успел неплохо, в сотники едва не выбился. Опознали его. А может, и сам похвастался, с него станется. Как за соратника царского хан Девлет-Гирей за него аж сто тысяч рублей выкупа разом испросил! Государь же за шельмеца больше двух тысяч платить не велит.[9]Ты об том знай и на большие деньги не соглашайся. Иных знатных пленников в полоне нет ныне. За прочих же бояр велено платить выкупа двести рублей, за отроков и новиков сто рублей, али сто пятьдесят по делам их. За прочих ратников, стрельцов и холопов — не более ста рублей давать. Ты, княже, как письмо боярину Василию отдашь, у него же про пленников и спроси, каковые и сколько. Он, как знатный пленник, при шахском дворе живет, тамошних эмиров всех знает, про замыслы их ведает, в переговорах и диванах участвует. Девлет его даже отрезом золотым дважды награждал за советы умные и в делах татарских содействие.
— Пленника? — удивился Зверев, вновь наполняя кубок гостя.
— Отчего нет, коли старается? — пожал плечами Висковатый. — Его же не в железе в порубе держат, а как сотоварища. Оно ведь, судьба одни узлы вяжет, Господь иные пути чертит. Кто ведает, что за повороты жизнь сотворит? Сегодня врагами мы с татарами, завтра союзниками. К чему возможного союзника мукой напрасною терзать? От глядишь, сговорились бы по осени с татарами, поцеловали меч на верность друг другу, пошли бы общей ратью ляхов бить. Так боярин бы Грязный еще и с мечом, и в броне бы возле хана в седле сидел! Но не с нами, потому как все едино невыкупленный пленник… — хмыкнул заметно захмелевший дьяк. — Ох, и задал ты нам хлопот, княже, со своей Ливонией.Взять мы ее взяли, да чего теперь в ней делать-то? Добраться летом лишь по морю можно, рати по зимникам ходят да по трактам, и припасы так же возят. Хлопотно, дорого. По уму, надо бы Даугаву от схизматиков освободить и по ней ладьи купеческие пустить, зимой по ней же дорогу ледяную сделать. Куда как проще все было бы. Да токмо на реке сей Полоцк литовский стоит. Твердыня мощная. Не Псков, конечно, но с Варшаву размерами и числом ратников. Вот куда силу общую поворотить следовало! А приходится супротив Крыма в поход сбираться.
Дьяк Висковатый помолчал, потом решительно осушил свой кубок и поднялся:
— Прости, княже, надобно мне на службу возвертаться. За угощение спасибо, сбитень у тебя славный девки варят… — Он задумался, несколько раз кивнул: — Сказал, сказал, передал, упредил… Вот еще, княже. Крым есть место страшное. Кровью и слезами русскими залит сверх всякой меры. Тяжело там человеку православному. Много ты полоняников встретишь, не счесть их там никакой силой. Каждого свободой одарить хочется, на землю святую возвратить, к дому, к родным и близким. Ты волю в кулак сожми, Андрей Васильевич. Хочется — а терпи. Всех выкупить все едино не сможешь. А на каждого размениваться начнешь — так для дела государева сил и серебра не хватит. Такой у меня будет завет… А может, и прав государь? Всех не освободишь, не выкупишь. Ради свободы, ради блага людского Крым надобно мечом, а не серебром вскрывать. Как Казань десять лет тому к покою и миру привели. Ну, прощевай, князь Андрей Васильевич! Успеха тебе. В добрый путь!
Дьяк, заметно покачиваясь и опираясь на посох, прошествовал к двери. Зверев пожал плечами. Странно… Корец, три кубка. Всего литра полтора не самого крепкого вина. Чего же его так развезло? Или он как сегодня к причастию ходил, да так с тех пор с пустым брюхом и остался? И ведь за столом тоже ни кусочка в рот не положил!
Андрей спохватился, кинулся провожать гостя — а тот вдруг развернулся в дверях, и служилые люди с треском скрестили посохи.
— Вот, — покачиваясь, опять сунул руку за пазуху Иван Михайлович, извлек ключ на тонком ремешке, протянул князю. — От сундука… Теперь точно все…
Широко расставляя ноги, словно моряк при качке, дьяк прошествовал по коридору, вывалился наружу. Больше уже не оглядываясь, спустился по ступеням, рухнул в сани.
— И тебе счастливого пути, — негромко пожелал ему вслед Зверев и махнул рукой: — Полель, ворота отвори!
Холопы торопливо укутали ноги хозяина медвежьим пологом, один запрыгнул на облучок, другой развалился сзади, на месте отданного сундука. Пара лошадей, не дожидаясь окрика, резво взяла с места и, подняв слабый снежный вихрь, вынесла возок на улицу. Зверев вернулся в дом, прошел в трапезную и с облегчением скинул шубу на скамью, поднял со стола оставленные грамоты.
— Значит, подорожная и письмо… — пробормотал он. — Интересно. Так быстро боярину Грязному Иоанн послание настрочить не мог. Вряд ли это для него столь важное дело, чтобы все планы ломать и к пюпитру бросаться. Заранее, стало быть, приготовил. И письмо, и подорожную, и сундук с товаром. Получается, знал государь, отчего я в Кремль спозаранку явился… Отчего же тогда поручение тайное при всех назначил? Мог ведь к себе вызвать или с Иваном Висковатым передать. Странно…
Расстегнув ферязь на груди, князь сунул грамоты между крючками, забрал масляную лампу, отправился в оружейную, вставил ключ в скважину, дважды повернул, поднял крышку, запустил руку в шелестящее перламутровое богатство. Нёб осетровых здесь набиралось ведер двадцать, не меньше. Каждое — формой и размером с ноготь. Трудно представить, сколько рыб пришлось разделать ради такого товара.
— Небось, весь улов на Руси за два-три года, — прикинул Андрей, захлопнул сундук и поднял лампу выше, оглядывая сокровище не менее важное, чем доверенное дьяком Висковатым. Рогатины, бердыши, щиты, пищали, сабли, топоры дожидались своего часа в холодной смертной невозмутимости. Князь втянул воздух сквозь крепко стиснутые зубы. — Та-а-ак… И что же мы возьмем?
Предупреждение боярина Висковатого пришлось к месту. Кабы не он, Зверев явился бы на крымские земли, как и в прошлый раз, в полном вооружении. Однако дьяк Посольского приказа, при всей его заносчивости, дело свое знал и словам его следовало доверять.
— Та-ак… — Князь протянул руку между сверкающим полумесяцем секиры и хищным пером рогатины, поймал темную ременную петлю и вытянул на свет запылившийся от долгого безделья шарик с небольшим ушком наверху. Просунул в петлю ладонь, шарик опустил в рукав и поднял руку, давая ему возможность соскользнуть до локтя. Забытое ощущение — холодок у сгиба. А ведь Пахом когда-то не один месяц потратил, чтобы научить его пользоваться этим простеньким оружием с такой же легкостью, как собственными пальцами. — Вспомним детство?
Зверев быстрым шагом вышел во двор, огляделся, подманил волокущего от колодца ведра мальчишку:
— Андрей! Полешко у навеса подними и брось мне.
— Дык, княже, я сейчас воды лошадям налью, да в дом перенесу.
— Перенесешь, перенесешь, — согласился князь. — Но сейчас возьми любое и кинь мне.
Паренек поставил ведра, поправил шапку, подобрал ближнюю деревяшку и кинул Звереву куда-то за левое плечо. Князь резко повернулся, рубя ладонью воздух, послышался сухой стук, и полешко, резко изменив траекторию, врезалось в стену между нижними окнами.
— Во, здорово! — восхищенно вскрикнул мальчишка и кинулся туда, подобрал березовую деревяшку, покрутил, ткнул пальцем в довольно глубокую вмятину. — Вот, вот куда попало! Здорово! А мне так можно, княже?!
— Кистени в оружейной комнате есть, бери и тренируйся, — разрешил Андрей. — Холопы все где? Что-то я не вижу никого, кроме Полеля.
— Мамке на кухне помогают.
— Чего они там такой толпой делают? Ладно, ступай носи воду, потом поленья сложишь… — распорядился князь, заправляя грузик кистеня обратно в рукав. Он собрался узнать, чем полдня занимаются на кухне четыре здоровых мужика, но опоздал — со стороны черного входа потерявшиеся холопы вынесли на доски двора две большущие корзины с мокрым тряпьем: штанами, рубахами, простынями, наволочками, портянками.
— Вон там я крюки видела, Мефодий, — деловито указала Варвара, скидывая с плеча бечеву, — и вот здесь, напротив. Как белье развесите, можете в трапезную идти, я как раз щи согреть успею. И смотрите, по земле не волохайте! Знаю я вас.
Князь понял, что слугам не до него, скинул на перила крыльца ферязь, рубаху, кистенем прижал и отправился дальше колоть дрова.
Минут через десять холопы позвали его обедать, но Андрей отказался, велел только передать приказчице, что разрешил выдать на всех бочонок хмельного меда. А еще через полчаса, опустошив до самого края первый ряд чурбаков, уже сам зашел в трапезную:
— Ну что, пообедали? Тогда собирайте припасы, завтра выступаем. Никита, нам не меньше двух недель через Дикое поле тащиться, так что возьмите крупу, мясо, дров. Там постоялых дворов не будет. Без саней не обойтись, все едино сундук везти. Так что пусть их будет трое, и возьмите все необходимое с запасом. Боголюб, вместо броней выбери на всех добротные тегиляи. Вместо оружия придется обойтись рогатинами и косарями. Четыре пищали тоже возьми, без них мы вовсе беззубыми останемся. На рассвете в путь.
Зимми
От Москвы до Тулы путь не близкий. Пять долгих дней по накатанному зимнику от деревни до деревни, от постоялого двора к постоялому двору. И если раньше во время путиАндрей мог поболтать хотя бы с Пахомом — своего воспитателя князь привык воспринимать почти что ровней, — то теперь он оказался среди холопов, ровно тигр в кошачьей стае. Слуги есть — но собеседников не найти.
За пять дней Зверев успел передумать всякого. И об отце, которого еще предстоит найти, и о тайном приказе государя. И о Полине, и о Вареньке.
Андрей знал, что любит свою жену. Да чего там знал — просто любил! Уже два письма успел ей отписать — из усадьбы от матушки и из Москвы, чтобы боярин Кошкин с государевой почтой на перекладных отправил. Любил свою Полюшку и в мыслях не собирался ей изменять. Но стоило ему оказаться наедине с Варей, и ее голос, ее взгляд, волосы, самое ее дыхание насылало на Андрея какое-то наваждение, раз за разом оканчивающееся одним и тем же.
Вот и перед отъездом выяснилось, что комната для приказчицы так до сих пор не назначена — с чем Варя и пришла к князю поздним вечером накануне отъезда. Теперь, скача меж белых, как фата невесты, заснеженных полей и сверкающих хрустальной чистотой заиндевевших лесов, Зверев мучился совестью. Оттого, что поступил неправильно. Оттого, что изменил жене. Оттого, что воспользовался беззащитностью Вари. Оттого, что у него растет сын, а он даже не может сказать мальчишке, чей тот на самом деле отпрыск. И мысли эти тягостные довели князя Сакульского до такой тоски, что в Туле, сразу по приезду, он исповедался в пятишатровом Архангельском соборе, рубленном из благородного векового дуба.
— Грех на тебе, сын мой, — без особой укоризны, даже как-то скучающе ответил ему упитанный батюшка в выцветшей фелони. — Прелюбодеяние есть сие, а не наваждение и не любовь, потакание плотским устремлениям своим, ублажение чресел. За сие епитимию на тебя налагаю…
— Какая епитимия, уважаемый? — не дослушал священника Андрей. — Не могу я сейчас, некогда. В Крым скачу, пленников выкупать по государеву приказу.
— А-а! — встрепенулся святой отец. — Сие есть дело благородное, важное, душеспасительное. Коли десятерых невольников христианских на свободу выкупишь, за то тебелюбой грех простится. Поезжай, сын мой, благословляю!
И осененный крестом князь вышел на свежий воздух. Он впервые за все время понял, насколько это хорошо и удобно — быть христианином. Откупился, дело полезное людям или церкви сделал — и все грехи списаны. У язычников такие фокусы не прокатывали. Язычник, коли уж ошибся, оступился, предал — ответственность за ошибку нес до конца и даже после смерти оправдывался за нее перед предками. Позор ни кровью, ни славой не смывался. Коли свершил проступок — он останется на твоей совести навсегда. Никто и ни за что язычнику блуд бы так просто не забыл.
А здесь: раз — и совесть отмыта!
Надо признать, получив отпущение греха и благословение в дорогу, князь Сакульский и правда почувствовал себе легче, словно второе дыхание открылось. Посему задерживаться в Туле он не стал, и на рассвете его скромный обоз из трех саней подкатился к запертым южным воротам.
— Куда путь держим, боярин? — весело обратился к Звереву румяный безбородый воевода привратной стражи в накинутом поверх добротного бахтерца простеньком беличьем налатнике. — На охоту, к родичам, али заскучал на Руси православной?
— Князь, боярин, князь, — поправил его Андрей и вытянул из-за пазухи царскую грамоту.
Воевода привычно стрельнул глазами вниз, на печать, вправо, на подпись, на заглавие, скрутил свиток и протянул обратно:
— Небогат твой обоз для дел торговых, княже. Откуда прибыль заполучить сбираешься?
— За мой торг казна платит, — хмуро огрызнулся Зверев. — Отворяй, день уходит.
— В Крым? — не торопясь выпускать путников, уточнил боярин.
— Туда, туда, — кивнул Андрей. — Нечто в царской подорожной написано невнятно?
— Оружие крымчаки увидят — не вернешься, княже, — кивнул на лежащие в санях пищали воевода и отступил с дороги. — Всеслав, отворяй!
Бородач с густыми бровями снял руку с рукояти сабли, одернул тулуп с заиндевевшим подолом, постучал кулаком по воротине. Где-то сверху послышался скрип, тяжелые створки покатились наружу, открывая сияющий заснеженный простор. Князь и холопы, повинуясь общему порыву, сдернули с себя шапки, несколько раз перекрестились и только после этого пересекли границу тысячелетней Святой Руси и знаменитого Дикого поля.
Когда-то очень давно, сказывают легенды, здесь тоже жили люди, пахали землю, растили детей. Княжества были богатыми, людными и сильными. Однако несколько веков тому назад в Крыму и половецких степях осели татары и стали изводить своих соседей непрерывными набегами, разоряя посевы, грабя деревни, угоняя жителей в полон. И хотя рати удельных князей были куда сильнее мелких разбойничьих шаек — однако угнаться за каждым бандитом они просто не успевали. Набеги же продолжались год за годом, поколение за поколением — и пахари, что еще не успели попасть в татарский аркан, один за другим начали сниматься с отчих наделов и вместе с семьями уходить на безопасный север. Княжества безлюдели, оскудевали. Брошенные дома ветшали, зарастали пашни, падали плотины мельниц, растворялись дороги. Век, другой — и уже ничто не напоминало расплодившемуся зверью о том, что когда-то здесь кипела человеческая жизнь. От былых княжеств остались лишь крепости, что сторожили дальние подступы к русским пределам: Новосиль, Курск, Елец, Мценск.
Правда, кровожадным пришельцам эта земля тоже не досталась. Не привыкшие прощать обиду русские дружины ходили в набеги на безбожные кочевья с такой же охотой, как татары на Русь, и разоряли степняков с такой же яростью. А потому ближе двух-трех переходов от порубежных крепостей татары предпочитали не кочевать. Так и тосковали эти просторы без прикосновения рук человеческих — ни русские, ни татарские. Ничьи. Дикое поле.
Правда, с приходом на престол нынешнего государя на просторах Дикого поля все же начали стучать топоры. Здесь, под прикрытием стрелецких полков, основывались новые крепости: Орел, Воронеж, Оскол, Белгород. Но назвать Дикое поле своим Русь пока еще не решалась — и засечная черта, построенная Иоанном всего три года тому назад для защиты от татарских набегов, шла на запад и на восток именно отсюда, от Тулы, превращая границу в мощное единое укрепление — со стенами, засеками, сторожевыми башнями и регулярно меняемыми гарнизонами на всем своем протяжении. Пока еще русское царство заканчивалось здесь.
За спиной послышался тяжелый скрип. Ворота смыкались за спиной, отрезая путников от родной земли. Андрей оглянулся на крепость, вскинул голову к скучающему у края надвратной башни стрельцу, запоздало сообразил, что так и не надел шапку, и широко перекрестился. Получилось — на стрельца. Но тот не заметил несуразности. Он широко зевнул и прикрыл глаза от солнца, вглядываясь куда-то вдаль. Князь глубоко нахлобучил шапку, вскинул вверх правую руку, чуть встряхнул, давая грузику кистеня занять место у сгиба локтя, и качнул ею вперед:
— Поехали, православные! Чего застыли?
Холопы тряхнули вожжами, дали шпоры лошадям — и обоз, поскрипывая полозьями саней, тронулся в далекий путь по накатанному Муравскому шляху. Зверев чуть задержался. Его скакун, притопывая на месте, сделал полный поворот. Князь отпустил поводья и помчался вслед за своими людьми.
Первые несколько верст дорога шла прямо и прямо, потом запетляла между холмиками, больше напоминающими рукотворные курганы, вбежала в редколесье, снова вырвалась на широкое ровное поле и там вытянулась в струну, даже и не думая сворачивать к ближней реке.
Впрочем, русские зимники редко совпадали с летними дорогами. Ведь там, где летом болото или заводи — зимой ровная дорога, где летом водопой — зимой прочный панцирь, где летом удобный ровный подъем — зимой обледенелый накат, где летом пал и пустошь — зимой тот же наст, что на заливном лугу. А вода — собирай в котелок снег прямо из-под ног, да топи, никаких хлопот.
Первым же вечером выяснилось, что с дровами Андрей сильно перестраховался. В лесах, что подступали к зимнику, вдосталь хватало и сухостоя, и хвороста. И за то время, пока двое холопов расседлывали коней, остальные успевали нарубить достаточно сушняка, чтобы и ужин приготовить, и воды лошадям натопить, и ночью огонь поддерживать, и на рассвете горячим кулешом подкрепиться. Однако Зверев расставаться с запасом не спешил. Впереди степь — там каждая щепка на счету окажется. А вот сено исчезало с возка с пугающей быстротой. Разумеется, князь не пожадничал и прихватил для лошадок несколько мешков овса — да только от кормежки одним зерном у бедолаг всегда колики случаются. А потому его в корме не должно быть больше половины по весу.
На шестой день, незадолго до заката, шлях вывел путников к древнему Ельцу, бывшему когда-то столицей не очень крупного, но гордого Елецкого княжества, что вступило однажды в войну с самим Тамерланом и заставило Железного Хромца отвернуть от Руси обратно на юг. Увы, вместо могучей крепости путники увидели перед собой лишь небольшой однобашенный острог от силы на сотню ратников, обнесенный частоколом и не имеющий, похоже, ни единой пушки.[10]Во всяком случае бойниц для крупных стволов взгляд нигде не обнаружил.
Разочарование Зверева было столь велико, что он велел не заворачивать к порубежной сторожке и править дальше. Однако острог приоткрыл ворота, и наперерез обозу помчались пятеро одетых в полный доспех всадников. Все как один — с курчавыми бородами лопатой. Андрей вздохнул, сдернул меховую рукавицу и полез за пазуху за грамотой.
— Здрав будь, боярин, — первым поздоровался он, протягивая подорожную. — Сеном у вас в крепости разжиться нельзя? Заплачу не скупясь.
— И тебе здоровья, князь, — кивнул один из воинов, принимая свиток.
— Нечто мы знакомы, боярин? — вскинулся Зверев.
— Под Казанью вместе рубились. Я из детей боярских князя Воротынского, — своего имени порубежник называть отчего-то не стал. — Товара-то мало у тебя, княже, для столь дальнего пути. Откель прибыток получить сбираешься?
— Коли государя мой товар устроил, так и тебе беспокоиться не о чем, боярин, — отрезал Андрей. — Так что про сено скажешь? Продадите возок, али как?
— Татары пять стогов по осени спалили, нехристи, — ответил Андрею бородач, медленно объезжая обоз. — Самим бы до весны дотянуть. Что в сундуке? Не с казной ли к татарам отъехать удумал, княже?
— Откуп за полон, — признался князь, решив не раздувать конфликта.
Ратники переглянулись, боярский сын свернул грамоту и протянул обратно Звереву:
— Прощенья просим, княже. Служба наша такая — за шляхом приглядывать.
— За сено, княже, прости, — добавил тот, что осматривал сани. — Вправду нет, вот те крест. Осторожнее будь за старицей, как от Сосновки отвернешь. Шалят там ныне. Окрест мы душегубов распугали, но туда не доезжаем.
— Кто шалит? Татары, казаки?
— А кто их разберет? — пожал плечами порубежник. — Кочевий ногайских до самого Донца вроде нет. Казаки еще дальше в острогах зимуют. Но балует кто-то. Путники намедни сказывали, у Сейма обоз разоренный видели и кровь. Ноне-то, вестимо, замело. Успеха тебе, княже, в таковом деле. Бог в помощь.
— И вам спокойной службы, — кивнул Андрей, пряча подорожную. — Никита, трогай!
Уже через час Елец скрылся за взгорком, и путники снова остались наедине с Диким полем.
— Никита, Мефодий, огнива свои достаньте, — после недолгого размышления приказал Андрей. — Под рукой держите. А остальные все пороховицы проверьте в сумках, дабыне искать, коли понадобятся.
Однако день тянулся за днем — и ничего не происходило.
Сено кончилось аккурат при пересечении старицы, примыкавшей к реке, которая угадывалась под снежными наносами лишь благодаря ивовым густым зарослям, петляющим вместе с руслом. С этого дня холопы перед ночлегом разрывали снег на несколько шагов от лагеря — чтобы лошадям легче было добраться до заметенной мерзлой травы. Теперь их подкармливали овсом каждый день, и мешки тоже стали стремительно худеть. Правда, и скучная, как прошлогодняя газета, дорога постепенно перемещалась назад. За пять дней обоз добрался от Ельца до берегов Оскола, еще через десять дней путники пересекли по твердому, как камень, льду Северный Донец.
Пару раз Андрей замечал в удалении группки всадников по пять-десять человек и даже приказывал холопам разобрать с саней пищали — но каждый раз чужаки предпочитали исчезнуть, не приближаясь на расстояние выстрела. Похоже, вступать в схватку с отрядом вооруженных воинов татям показалось слишком рискованно. При таком раскладеколи и разживешься чем — по несколько жизней положить придется. А умирать разбойники отчего-то никогда не любили. Только убивать.
Еще три дня — и у самого горизонта путники заметили обширное темное, шевелящееся пятно. То ли табун, то ли стадо. Это означало, что они наконец-то выбрались из Дикого поля в степи Крымского ханства — северо-восточной окраины Османской империи. На следующий день неподалеку от обоза промчались два десятка всадников. Но приближаться тоже не стали — притороченные к седлам путников пищали произвели достаточное для дружелюбности впечатление. Что это за штука — ногайцы отлично знали.
Однако теперь, чем дальше обоз полз к Перекопской крепости, тем чаще Андрей вспоминал предупреждение о том, что в мусульманской стране христианам носить оружие запрещено. И когда тракт прошел между глубоко вдающимся в сушу лиманом Сюттень и небольшим городком из самых настоящих двухэтажных домов, пусть и окруженных многочисленными юртами, он приказал спрятать пищали в санях, под мешковиной и тряпьем. И только вечером сообразил, что в селении можно было попытаться купить сено для лошадей.
Дорога тем временем становилась все оживленнее. Навстречу путникам стали попадаться не только всадники или небольшие отряды, но и обозы в десять-пятнадцать телег.Татары поглядывали на русских недобро, но вслух никаких претензий не высказывали. Во избежание конфликта Андрей приказал править не по самому шляху, а немного в стороне, благо снега на побережье Черного моря было немного, чуть выше, чем по щиколотку, и сани в сугробах не вязли. Что хорошо в степи — так это равнина во все стороны, куда ни глянь. Где хочешь, там и поезжай. Ни тебе лесов и буреломов, ни тебе оврагов, ни тебе рек с крутыми берегами… Пока вокруг зима — без рек в степи даже удобнее.
На второй день возле шляха впервые встретился постоялый двор: глинобитный забор в полтора роста, способный защитить обитателей от дикого зверя или одинокого татя,навесы для лошадей, длинный дом с узкими окнами и единственной печной трубой. Заворачивать во двор Андрей не рискнул — послал на разведку Никиту, велев оставить на телеге пояс с ножами и сумкой и поменять добротный стеганый тегиляй на старый тулуп, который был подстелен для тепла на облучке. Уже через минуту тот, довольный, прибежал за серебром:
— Невольник на дворе сказал, за две полушки нагрузит, сколько увезти сможем. Дозволишь, княже?
— Коли так, — усмехнулся Зверев, развязывая кошель, — грузи все три.
Вскоре пищали, сундук и все походные припасы утонули под охапками колючего и почему-то совсем не пахнущего сена. Престарелый невольник, в валенках на голые ноги и втаком же, как у Никиты, драном халате, с покрытым мелкими шрамами лицом, перекрестил путников и, проводив сани за ворота, долго кланялся вслед.
Лошади, вечером вдосталь наевшись нормального корма вместо ледяной квелой травы, с утра пошли куда веселее и около полудня даже обогнали длинную колонну рабов. Невольники, связанные за шею одной общей веревкой, брели не глядя по сторонам, с опущенными головами. Одеты кое-как — кто в старой шубейке, кто в душегрейке стеганой, акто и вовсе в рубахе. На ногах — обмотки. Одни мужики, ни женщин, ни детей. Руки не связаны, охрана — всего пятеро верховых на две сотни. Но… Но куда ты денешься в чужой земле, да еще зимой, без денег и нормальной одежды? Коли и убежишь — то только на смерть. А кто не боялся смерти — наверняка уже умерли, защищая себя и свой дом с оружием в руках.
Путники, сознавая бессилие, тоже отвели глаза и поторопили лошадей, уезжая вперед от режущего душу зрелища.
Постоялые дворы стали попадаться все чаще и чаще, по три-четыре за день. А когда шлях, обогнув Сиваш, повернул на юг, к Перекопской стене — они стояли уже чуть ли не через каждую версту. Один из таких дворов бросился в глаза благодаря неожиданному украшению — остроконечному шатру с позолоченным крылатым львом вместо флюгера. И Зверев, порядком уставший за полный месяц пути от Тулы до Крыма, решил сделать остановку.
— Никита! — натягивая поводья, позвал он холопа. — Загляни, узнай, баня у них тут есть?
— Сей минут, княже… — бодро отозвался слуга. Расстегнув пояс, уронил его поверх тулупа и бодро побежал к запертым воротам. Постучал.
— А коли языка они нашего не понимают, княже, тогда как? — спросил Мефодий с задних саней.
— Коли не понимают, зачем нам тут ночевать? — пожал плечами Зверев. — В другой поедем.
И тут Никита махнул рукой от приоткрытых ворот:
— Мыльня есть, княже! Бани нет…
Андрей покрутил головой:
— Э-эх, степь да степь кругом. Нет леса — нет дров. Нет дров — нет бани. Ладно, заворачивай. Пусть будет «мыльня».
Дворик постоялого двора оказался чистым и уютным — вдоль одной стены шли навесы для лошадей, причем стойла разгораживали плетеные перегородки, и в каждом имелисьсвои ясли, уже забитые сеном. Напротив тянулся низкий глинобитный барак с узкими дверцами и маленькими окошками. Если бы не окошки, Андрей подумал бы, что хлев. Навстречу тут же выбежали служки, сразу трое. Причем все — в сапогах и кафтанах. Пусть не новых — но вполне опрятных.
— Милости просим, гости дорогие, — принимая поводья, поклонился самый старший из них, лет пятидесяти на вид, с редкими седыми волосами.
— Милости просим, — на таком же чистом русском языке поздоровались остальные.
— Невольники, что ли? — сообразил Зверев.
— Бог милостив, — перекрестился старший и опасливо оглянулся на дом. — У фряга еще ничего. Чай, не сарацин. Дозволь покои лучшие тебе показать, боярин. Самые достойные, что токмо в доме есть.
Раб передал повод своим товарищам, сам с поклоном указал в сторону барака.
— Что это такое?! — повысил голос Андрей. — Ты куда родовитого князя упечь намерен?!
— Не сомневайся, княже, — вскинул руки служка, опять нервно глянув в сторону дома, — здесь все покои самые ни на есть наилучшие! А что неказисты с виду, так это дабы сарацины не просились. Откель у степняков здешних немытых серебро за палаты дорогие платить? Хозяин и христиан честных, и купцов заморских, и сородичей своих завсегда сюда селит. Дом же для утехи татар здешних стоит. Магометяне, они внешним лоском прельщаются, достойными себя мнят. А что светелки в доме плошее, так то им невдомек. И угощение любое тебе принесем, княже. Хочешь, сарацинское, а хочешь и ветчину, али вино пряное, что законы сарацинские запрещают, принесем? Они пусть давятся кониной своей под шатром, вам же любую снедь приготовить можем…
— Как тебя зовут, смерд? — князь присмотрелся к рабу внимательнее.
— Козелло, княже, — приложил руку к груди невольник.
— Ка-ак?! — от неожиданности Зверев забыл про недовольство. — Ты из каких краев сюда приехал?
— Черниговским в отрочестве был, — вздохнул старик. — То не по крещению имя, то хозяин назвал. Так ему больше нравится. Меня Козеллой назвал, его вон — Роберто, а его — Анжелино, — указал он на товарищей, ведущих скакунов в стойла. — Ты, я сразу понял, князь знатный, господин. Дозволь самую лучшую комнату нашего двора тебе покажу? Дорогая, не скрою. Но отдохнешь со всеми утехами и сладостью.
— Из утех я предпочел бы просто баню, — сразу оградил себя от соблазнов Зверев.
— Прости, княже, нету бани у нас. Только мыльня с бочкой и простынями. Нету бань на родине хозяина нашего. По обычаю своему он все здесь делал. Но ты не думай, в ближних дворах и такой радости нет. Тяжко тут с водою, вот и берегут. Так показать покои лучшие, княже?
— Покажи, гляну, — разрешил словоохотливому невольнику Андрей. — Коли и вправду хороши, могу и задержаться. Давно уже в тепле не спал. Тепло в покоях?
— Как есть тепло, княже, — закивал невольник. — Хозяин трубы медные от печи протянул. Большие. Как печь на кухне топят, так по ним воздух горячий в покои идет. И дальше, в людские. Печь же постоянно в работе. Рази на постоялом-то дворе она остынет? Тепло будет, княже. Это в доме так, — он небрежно махнул рукой, — что через дверь просочится, тем и греются. Татарам все едино, они и в снегу не мерзнут. Сам увидишь, княже. Хозяин о соплеменниках своих больше заботится, нежели о магометянах проклятых.
— Забавные у вас порядки, — хмыкнул Зверев. — Ну, коли так, веди.
Черниговский уроженец с итальянским именем с готовностью пробежался вперед, приоткрыл вторую от дома дверь барака, заглянул внутрь и тут же отпрянул, распахивая ее перед гостем на всю ширину:
— Поберегись, княже, ступенька.
Андрей пригнул голову, входя в неожиданно светлое помещение, спустился вниз по ступенькам из песчаника и едва не присвистнул от удивления. Он попал не в крохотную норку, какими казались комнаты снаружи, а в настоящий дворец. Свет сюда падал из десяти окон — пять выходили во двор, еще пять куда-то наружу, через промасленную ткань было не видно. Четыре резных столба поддерживали расписной потолок, стены украшал набивной шелк, похожий на китайский, пол устилали ковры, кровать скрывалась подбалдахином. Кроме того, здесь были стол со стульями, тяжелый шкаф с выпуклыми дверцами, вычурно изукрашенное бюро, несколько обитых сукном скамеек у стен.
— Кто из христиан и иноземцев про наши светелки ведает, — вкрадчиво пояснил невольник, — завсегда к нам на отдых заворачивает. Татарские дворы на постой али вовсе не возьмут, али в хлеву ночевать заставят, или иначе опозорить постараются. Велишь воду для мыльни согреть?
— Грей, — согласно кивнул Андрей, расстегивая пояс. Тут и правда было довольно жарко. — Сундук с саней сюда перенеси. И пищали. Неча им без присмотра оставаться.
— Пищали? — как-то странно шмыгнул носом Козелла. — Сделаю.
— Сделай, сделай… — Зверев скинул налатник на скамью у двери, расстегнул крючки ферязи, прошелся по комнате, заглядывая в углы, окна, открыл дверцы шкафа, закрыл обратно, опустил столешницу бюро. Ящички, перья, полка для свитков, отделение для писем, два секретных отделения, легко угадываемых по слишком толстым стенкам, фарфоровая чернильница. Пустая. Оно и понятно — вряд ли кто станет долго жить в столь диком месте, вести переписку, работать с документами. Да и вещи из походных сундуков вшкаф тоже нет смысла вешать, коли всего на ночлег остановился. Хозяин-фряг, видимо, всего лишь попытался воссоздать для своих земляков привычную домашнюю обстановку. Правда, в нищей Италии такого количества ковров в домах быть не могло… Но здесь, в степной провинции Османской империи, выстелить пол кошмой и коврами получалось проще и дешевле, нежели делать деревянный пол. К тому же еще и теплее.
Как обогревалась комната, Андрей и не понял. Продыхов для теплого воздуха, что имелись чуть не в каждой комнате царских палат и больших княжеских дворцов, он нигде не увидел — хотя лицо ощущало течение слабого ласкового ветерка с легким ароматом свежего хлеба. Дверь скрипнула, стукнула, раскрылась. Никита с Мефодием, мелко семеня, затащили сундук внутрь, пристроили возле двери.
— Нет, не туда, — покачал головой Зверев. — К стене напротив отнесите, от греха подальше. И скамьей загородите. Спать будете здесь, при таких палатах людская не нужна. Я ныне без жены путешествую, могу и в компании отдохнуть.
Холопы подняли сундук, перенесли в указанное место, в дверь же Полель и Козелло занесли завернутые в мешковину «стволы».
— Ух, прости Господи, — облегченно перевел дух невольник и мелко, торопливо перекрестился. — Кажись, не заметил никто.
— Кто не заметил? — поинтересовался Андрей, нащупывая в поясной сумке мелкую монету. — Пищали мои, не ворованные.
— Дык, христиане же вы, княже. — Раб снова осенил себя знамением, на этот раз куда смелее. — Басурмане проезжие шум могли поднять, что православные по их земле оружными путешествуют. Ныне трое у нас в доме обитают. Беи знатные, со стражей.
— Нас по дороге многие видели, — покрутил меж пальцев новгородскую чешуйку Зверев. — И ничего, не жужжали.
— То на дороге, княже. Магометяне, они ведь завсегда трусливы, коли малым числом ходят. Вот и молчали. Поди в степи узнай, отколь и почему несколько трупов прибыло. Тут каженную весну из-под снега сотнями вытаивают. Кто в буран заблудится, кто с татями столкнулся, а кто от каравана невольничьего отстал. Коли не знатного рода путник, никто беспокоиться не станет. Да не различишь сразу в путнике, кто он по вере. Прости, княже, коли обидел, однако же и халаты у вас с татарами схожие, и сапоги, и тулупы, и шапки, и упряжь, и лошади. А что ферязь под шубой златом отливает, так то токмо рядом разглядишь.
— Ну, так чего тогда опасаться? — кинул Андрей невольнику монету.
— В степи не страшно, — моментально спрятал тот чаевые. — Да токмо в селении, али у крепости какой легко побить могут. Да и до смерти.
— У меня подорожная государева. У нас с татарами уговор о невозбранном проезде.
— Коли побьют, подорожная опосля уж не воскресит, — пожал плечами Козелло. — А могут и с нею побить. Басурмане, чего с них взять. Они и за то, что верхом на коне едешь, иной раз христиан калечат, а уж за оружие и вовсе на грамоты смотреть не станут. Но у нас на дворе, княже, беспокоиться нужды нет. Хозяин не выдаст. Он хоть и схизматик, да не басурманин, гостей от магометян бережет. Чего на обед желаешь, княже? Могу ветчины принести, вина фряжского али немецкого.
— Нет, этого мы по дороге всласть наелись. Лучше чего-нибудь местного и горячего. Плов, например, у вас есть? Еще я слышал, кофе османы пить любят.
— Горький он, этот кофий, княже, просто спасу нет, — поморщившись, предупредил невольник.
— Ничего, потерплю ради экзотики. Как там насчет бани?
— Я уж послал, княже! — отчитался невольник. — Роберто воду для мыльни греет. Мыслю, через полчаса готово будет.
— Полчаса? Нет, тогда плова попробовать никак не успею. А кофе неси.
— Плов с сарацинской кашей велишь делать? С бараниной?
— Делай, как для всех. Сто лет татарской еды не пробовал.
— С изюмом? — все же уточнил невольник и склонился в поклоне: — Как помоешься, аккурат допреть успеет, княже. Кофе же ныне пришлю.



Страницы: 1 2 3 4 5 [ 6 ] 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?

 

ВЫБОР ЧИТАТЕЛЯ

главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

СЛУЧАЙНАЯ КНИГА
Copyright © 2004 - 2020г.
Библиотека "ВсеКниги". При использовании материалов - ссылка обязательна.