read_book
Более 7000 книг и свыше 500 авторов. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

Литература
РАЗДЕЛЫ БИБЛИОТЕКИ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ КНИГ

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ АВТОРОВ

ПАРТНЕРЫ



ПОИСК
Поиск по фамилии автора:

ЭТО ИНТЕРЕСНО

Ðåéòèíã@Mail.ru liveinternet.ru: ïîêàçàíî ÷èñëî ïðîñìîòðîâ è ïîñåòèòåëåé çà 24 ÷àñà ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ
По всем вопросам писать на allbooks2004(собака)gmail.com

АВТОРСКИЕ ПРАВА
Использовать только для ознакомления. Любое коммерческое использование категорически запрещается. По вопросам приобретения прав на распространение, приобретение или коммерческое использование книг обращаться к авторам или издательствам.


Татьяна Апраксина, А. Н. Оуэн


Стальное зеркало

Пролог,в котором драматург знакомится с новым персонажем
В первый понедельник апреля 1346 года город Орлеан кипел и бурлил так, будто под стены его подступили все армии мира, включая Гога и Магога. Один раз подобное уже произошло и, кажется, произвело существенно меньше шума. Впрочем, и город тогда, восемьсот с лишним лет назад, был вчетверо меньше.
Звучит, как начало романа, подумал Кит. Хорошая аллитерация — «в первый понедельник апреля», нужно запомнить. Он, однако, знал, что строчку, скорее всего забудет, а впамяти останутся толпа, ночной дождь, обернувшийся прозрачной утренней свежестью, цветущие каштаны, столичная мостовая из желтого туфа (возят балластом на хлебных баржах, не выбрасывать же потом, а улицы мостить годится), пестрые праздничные суда на реке… И музыка — даже сквозь весь этот шум слышная, узнаваемая, остающаяся музыкой. Все они — по отдельности ли, вместе ли, рано или поздно заберутся в какое-нибудь стихотворение или пьесу, или даже в письмо, и Кит сам потом удивится — откуда?
Разноцветные посольские суда разворачивались поперек течения, к причалам южного берега. Дворец располагался на северном, но сокращать путь процессии — значит лишать горожан зрелища. На такое не пойдут ни хозяева, ни гости.
По берегам уже толклись зрители — пестрая зыбучая масса. Со стороны даже красиво. Кит снял эту комнатку — мансарду в доме на Орлеанском мосту — за два месяца до прибытия посольства, когда в самом городе еще никто ничего не знал. Хозяин, наверное, печень себе проел и за нутряное сало принялся — сегодня конура в шесть шагов длиной, но зато с окнами, выходящими и на реку, и на сам мост, принесла бы ему столько, что Даная бы позавидовала. Но, увы, сделка есть сделка, а задуматься о вещах совсем нехороших хозяину не давала довольно длинная железка у Кита на поясе и прицепленный к воротнику красно-желтый университетский капюшон — цвета юридического факультета. Все святые упаси обидеть юриста. Медика тоже. А уж богослова… Нет, лучше по-честному. Тем более, что этаж-то не один. Хозяин сдал оба, разумеется. Сам будет толкаться в толпе, прибыль важнее зрелища…
По деревянным сходням, по красным и синим коврам посол и его свита съезжают на берег верхом. Пусть скажут спасибо прошлогоднему пожару и тому, что городской магистрат решил им воспользоваться. Теперь от самых дальних южных причалов до моста идет широкая, на семь конных в ряд, мощеная улица с каменными дождевыми желобами. Договорись Папа Ромский с королем Аурелии о союзе годом раньше, вся процессия потонула бы в грязи прямо у причалов, вместе с лошадьми. А так поедут они по новенькой улице и выберутся прямо на Орлеанский мост, гордость столицы. Этого Кит не увидит, но можно же представить — дорожка уже нагулянная, по мосту он пройдет с закрытыми глазами и связанными за спиной руками.
Четыреста шагов в длину, 60 каменных домов, да все с номерами, на мостовой две телеги разминутся и друг дружку не заметят… как оно все не рушится — уму непостижимо. Дома, правда, со стороны реки деревянными балками укреплены, стоят в сетке, как красавицы поутру — в нижних юбках, но все равно смотреть страшновато. И не только из-за тяжести. Настоящей беды здесь, в Аурелии, все-таки не знали… На родине, в Лондинуме не строят зданий на мостах. Лавки есть, но легкие, временные. И центральная секция у моста всегда деревянная, чтобы легко было снять, а при крайней спешке — уронить в воду. Удобно. Просто защищать, еще проще восстанавливать. Работы — на сутки. Развечто крытый Башенный мост не разбирается, ну так его прикрывает артиллерия Башни, еще поди захвати. А здешнюю несуразицу Кит взялся бы оборонять только с соответствующим отрядом…
Трубы совсем близко. Кит сделал те самые шесть шагов, перебрался к противоположному окну. Да уж, защищать эту конструкцию — шею сломаешь, зато для засады большой мост исключительно удобен. Хороших насестов много, процессию зажмет толпой… стреляй не хочу, а после того к твоим услугам чистые пути отхода на две стороны. Стрелки могут и найтись. Это, конечно, не слишком вероятно, даже невзирая на то, что позиция — лучше не придумаешь. Но шансы есть, шансы всегда есть. Нынешний союз, на который начальство Кита не надышится, много кому поперек горла: и на юге — в Равенне, и на севере — в Дун Эйдине, и особенно на востоке, в Арелате.
Высадились бы на северном берегу… так нет же. Посол у нас такой, что скорей под покушение подставится, чем покажет, что чего-то опасается, а его королевское величество апоплексический удар с перепугу наживет, а не признает, что он в своей собственной столице не полный хозяин. Они петушатся, а заинтересованным лицам ломать головы — как ценного гостя по дороге прикрыть. Впрочем, поиск подходящих людей, выбор позиции и прочее обеспечение безопасности — не дело Кита. Это работа Никки Трогмортона, секретаря посольства. Сэр Николас сидит в Аурелии пятый год и на него, как ни странно, никто не жалуется: ни люди госсекретаря, ни люди адмиралтейства, ни люди первого министра в лице самого Кита. А если кому-то кажется, что осведомительная служба Ее Величества, как бы это деликатно выразиться, несколько избыточна, то этому наивному человеку можно напомнить, что Эйре и Симри, ах, да — Гиберния и Камбрия, — во многих вопросах формально независимы… а потому шерудят на континенте не хуже иных прочих.
Так что служб на самом деле не три, а пять, а если с компанией Южных Морей, то шесть. На вопрос, как они не спотыкаются друг о друга — ответ простой: спотыкаются.
О… вот и процессия показалась. Эти не спотыкаются. Сначала — мулы. Седоков на них нет. Это Иисусу для въезда в Иерусалим и осел сошел, хотя и тут имеются разночтения— а наместникам Иисуса и их представителям на длинноухих ездить невместно. Двадцать четыре белоснежных мула — вообще-то была еще дюжина запасных, на случай морской болезни и всего прочего — это для груза. Подарки. От его святейшества Папы Александра VI королевству Аурелия. Тяжелые подарки, увесистые, из мягкого желтого металла. Для войны. Простая расписка стоила бы столько же, а весит — много меньше. Но и шуму вокруг нее не поднимешь и людям ее не покажешь. Да и отказаться от подписи проще, чем взять назад уже отданное золото.
Кит фыркает: поклажу король оценит, а животных, наверное, нет. А стоило бы. Кавалерийских лошадей здесь уже разводить додумались, а быки и мулы для обоза — пока ниже достоинства. Ну и прекрасно, нам же легче. Вот папская армия, если я хоть что-нибудь в чем-нибудь понимаю, будет ходить быстро. Потому что беленькие эти — друг дружке явно кровная родня.
Повезло Папе с еретиками, ни в сказке не сказать, как повезло. Не начнись война с Арелатом, не сунься Арелат на побережье Лигурийского моря, не возьми в осаду Марсель, не грози всему югу казнями египетскими — не нуждалась бы Аурелия ни в папском золоте, ни в папских войсках. В слове все равно нуждалась бы: королю требуется наследник, королева хочет в монастырь, задачка эта решается только через Рому… но за слово не поступились бы стольким. Не пообещали бы Гиерские острова. Не дали бы согласие, предварительное, но согласие, на то, что Папа наступит на горло князькам и вольным городам — и станет светским правителем той части полуострова, которую сможет взять. Но Марсель нужно деблокировать в течение полугода… а снимать войска с северной границы Его Величество Людовик VIII боится и правильно делает. Без внешней помощиему не справиться.
Толпа внизу ахнула. На мост вышел подарок самому королю. Мулы — ну беленькие, ну чистенькие, ну богато убранные, ну груженые золотом, но все же просто мулы — да еще, вдобавок, равнодушны к происходящему, как будто в каждого из них вселили по большой морской черепахе. Для вьючного животного — лучше не придумаешь, но драматизма зрелищу не хватало. Зато теперь его было с избытком…
Шестнадцать верховых лошадей, серых и белогривых, без всадников — кто же сядет на королевский подарок… сбруя и стремена блестят на солнце белым, как полированное серебро. Впрочем, это и есть серебро. Но это добавка, украшение, штрих, потому что смотрят на другое. Лошади идут, танцуя. Без всадника, танцуя. Высокий, плавный ход. Лузитанская порода, ни с кем не перепутаешь. Невесомые, что те облака. Но любой из этих плясунов — для боя, для тяжелой военной работы. Выносливы, сильны, добродушны, непривередливы. Опять роскошный дар и опять со смыслом: толпе — зрелище, правителю — намек. И большая радость. Любит Его Величество хороших лошадей.
Нет, для «Чингис-хана» мне это не пригодится. Варвар был скромен и к внешним признакам власти равнодушен, да и всех остальных предпочитал ошеломлять грубой силой. Но процессию, со всеми ее тонкостями, я пристрою. Да хоть про эти дела и напишу, когда война закончится… как бы она ни пошла, материала мне хватит — а дома новую историю любят не меньше, чем дела давно минувшие. Сборы могут быть хороши.
Впрочем, из одной только персоны посланника Его Святейшества выйдет не одна пьеса, а несколько, а уж из его семейства… Даже без этой процессии вышли бы. Тут даже придумывать ничего не надо, преувеличивать — тем более, бери и записывай как есть, сочтут гротеском. Не фамильная история, а материал для драматурга, всего-то два поколения, но слухов, легенд и домыслов — на целую династию.
Правда, поговаривают, что само развеселое семейство очень не любит, когда об их жизни распространяются вслух. Можно и без языка остаться, если не без головы. Тем забавнее. Дома можно не беспокоиться, через границы Альбы папская рука не достает, а здесь, в Аурелии, никто не знает, что студент-юрист Кит Мерлин, альбиец, приехавший изучать континентальное право, еще драматургией балуется. И пьесы его имеют определенный успех. Дома, в Лондинуме. Даже жаль, думает Кит — интересно было бы послушать, что скажет папский посланник, посмотрев представление, посвященное его же въезду в город Орлеан.
И как там это… в первый понедельник апреля, да, так вот, в первый понедельник апреля по Орлеанскому мосту следом за лошадьми вышагивали пажи и прислуга — все в желто-черном, все различаются только украшениями… а покрой!.. Ай да посол, Боже, пошли Его Святейшеству сотню таких дипломатов и еще ложечку сверху, только не сейчас, сейчас и одного много: это же не покрой, это же последний крик орлеанской моды! Так три четверти знатных встречающих одето, только не в папские цвета, конечно. Хозяева жене просто обидятся, они вскипят, а народ тут горячий, слово за слово, прощай переговоры… ну надо же.
Это никуда не пойдет, ни в какую пьесу, в такую глупость ни один театрал не поверит… а здесь ее, кажется, никто не заметит. Потому что вот это, у головы моста — не стая взбесившихся павлинов, а посольская свита. Нет… на Тапробане от зависти не умрут. И в Дагомее не умрут… а здесь умрут, да что там, даже у нас бы умерли, на что уж у нас всяк привык по-своему с ума сходить. Вот это, с радужным переливом, да не просто с переливом, а с таким, будто радугу предварительно напоили и она на ногах не держится — это что? Ведь об этом даже докладывать нельзя, обязательно прикажут выяснить, что за ткань, да где делается — Ее Величество мимо такого не пройдет… А страуса они, судя по количеству перьев, в индиго живым купали, целиком, для удобства. Нет, неправ сэр Николас, посла не охранять нужно было, а во время предыдущей остановки пристрелить, чтобы никто не мучился. Такого въезда ему ни одна собака здесь не простит. Д-дорвался, бывший кардинал… Папин сын.
Но черт бы их побрал, красиво же. Глупо, неуместно, смешно, дипломатический конфуз на весь мир, но глаз не оторвать. Умеют. Потому и конфуз. Безвкусицу было бы легче перенести…
Тут трубы каркнули что-то торжественное, перекричав даже толпу — и первые ряды павлинов разъехались в стороны. Ах, зачем я не художник, а еще лучше — не стрелок. Этоне цель, это мечта всей жизни. Конь — такой же подбористый, длинношеий, летучий, черный как моя совесть изнутри, золотая попона бьет тысячью бликов… Это, кажется, непарча — золото, настоящее… и всадник одет коню в масть: сплошная чернота, только в прорезях золото блестит, да аграф на берете светится красным, отсюда видно… Как же, родовые цвета. Оно и само по себе смотрится, а на этом фоне… Да, тут промахнуться не сможешь просто от восхищения.
Хм, а, может быть, и прав сэр Николас. Получился такой перебор, что здесь его, пожалуй, съедят. Это уже не оскорбление даже, это стихийное бедствие — а кто же обижается на землетрясение или лесной пожар? И если у посла это вышло случайно, я съем его черный берет вместе с пером и камушками, без подливы.
— Ну что ж, — тихо говорит Кит, — высокородный господин Чезаре Корво, полномочный представитель Папы Александра в Аурелии и моя головная боль на ближайшие полгода — добро пожаловать в славный город Орлеан.
Глава первая,в которой делается очевидна общность послов с крокодилами, адмиралов с разбойниками, генералов — с парнокопытными, а драматург, как обычно, ищет неприятностей1.
На шпалере — не охота и не процессия, а веселье в городской бане. Чинное веселье, умеренное, дамы и кавалеры сидят в разных ваннах, непрозрачные покрывала прячут от нескромного взгляда все, что не следует видеть, а там, где покрывала опасно приближаются к поверхности воды, препятствием любопытству служит укрепленный поперек ванны столик с яствами. Да и сами купальщики заняты не друг другом, а внимательно следят за акробатом с обезьянкой.
Ничего предосудительного на шпалере нет… если не считать того, что висит она в малой приемной вдовствующей королевы, которой еще, по меньшей мере, четыре месяца следует пребывать в трауре — и нарушает все мыслимые приличия без каких бы то ни было серьезных причин. Просто Ее Величеству Марии понравился рисунок. С Ее Величеством всегда так.
Впрочем, шпалера — это чтобы дать отдохнуть глазам, потому что по приемной крутится черно-рыжим волчком фрейлина вдовствующей королевы, Карлотта Лезиньян из Лезиньянов-Корбье и трещит, словно у ее ветви семейства не вороны на правой стороне щита, а сороки.
— Это не человек! Это бревно. Нет, бревно бы тоже уже поняло! Это речная лошадь, а не жених… нет, они слишком толстые… Крокодил он — вот он кто. Крокодил болотный чешуйчатый!
— А у них есть чешуя?
— Не знаю, у этого — есть!
Шарлотта Рутвен с симпатией думает о речных лошадях, крокодилах и особенно бревнах. Они лежат себе и никого не трогают, а если и трогают, то исключительно ради прокорма. Бревна так и вовсе…
Карлотта — милейшее создание, достаточно посмотреть, как она обращается со слугами, но дева Мария защити нас всех, какой же она ребенок и сколько от нее шума. Шарлотта Рутвен не помнит, что она сама — на три месяца младше Карлотты. Она на целую жизнь старше и так оно и было с момента первого знакомства.
В свите вдовствующей королевы Шарлотта оказалась по милости дипломатического конфуза. Вплоть до развода королевой Аурелии оставалась Маргарита… Невестка Шарлотты, вдова ее покойного брата и будущая королева Жанна Армориканская не желала находиться при дворе ни в каком ином статусе, кроме королевского — а потому в настоящий момент проживала в замке инкогнито и официальных фрейлин иметь не могла. Маргарита с удовольствием взяла бы к себе младшую родственницу Жанны, отношения между бывшей и будущей супругами Людовика были самыми сердечными — но практически весь штат королевы дал обет уйти с ней в монастырь, и возникла бы некоторая неловкость. Ивсем показалось разумным и правильным временно поместить Шарлотту в свиту Марии, вдовы покойного короля… Это — в тот момент — показалось разумным и самой Шарлотте; юные леди, представляющие собой полное совершенство во всех отношениях, тоже иногда совершают ошибки.
Карлотта в этом море тщательной вдовьей скорби и портновских изысков оказалась просто спасительным якорем — если бы якорь еще шумел поменьше… а фрейлина Лезиньян носится по малой приемной, и даже сорочка из прорезей на рукавах топорщится особо сердитыми буфами.
— А чем именно он так ужасен, твой посол? — интересуется Шарлотта.
Чем дальше, тем больше ее занимает этот вопрос. Может быть, конечно, и крокодил. Даже с чешуей. Хотя шагов с пятнадцати ни чешуи, ни характерного для гадов цвета Шарлотта не заметила. Скорее уж, наоборот — цвету могли бы позавидовать многие придворные дамы. Даже если позволить им пользоваться белилами, румянами и пудрой. У страшной болотной твари же все краски были собственными, а не заемными. Так что Карлотта привычным ей образом преувеличила… хотя бы в этом вопросе.
— Всем! Лицемер болотный! Смотрит на меня как на слизняка в салате, а сам комплименты говорит! Да такие что в бане не услышишь, — Карлотта стукнула кулачком по шпалере, а заодно и по стене за ней. — За кого он меня принимает?
Фрейлина остановилась, посмотрела на подругу уже без злости, с настоящим отчаянием.
— У него глаза неживые совсем. Все входит, ничего не выходит… Я когда их вижу и думаю, что он на мне женится, я… я лучше утоплюсь.
— Топиться не нужно, — Шарлотта поднимается с кушетки, обнимает подругу за плечи. — Не волнуйся так, пожалуйста. Мы непременно что-нибудь придумаем.
— Что? Что мы придумаем? Я уже и так, и эдак… я ему только разве что горшок о голову не разбила. Не понимает. — Перепуганно щелкают на каждом шагу резные костяные четки на поясе.
— Можно попробовать горшок, — невольно улыбается Шарлотта. Разумеется, даже и в крайнем гневе Карлотта ничего подобного не сделает, но идея не так уж и плоха. Хотябы в качестве шутки. — Можно, наверное, как-то избавить его от желания на тебе жениться?
— Как? Я единственная наследница, сирота, моя рука принадлежит королю, как твоя — твоей невестке… да если я откажусь идти к алтарю, меня туда отнесут и все.
Последнее было сделать не так уж сложно. В Карлотте от цокающих каблучков до матово-черных волос, скромно убранных под жемчужную сетку — всего пять футов. Только доспех нужно надеть заранее.
— Ну, начнем с того, что я знаю одного доблестного рыцаря, который будет не прочь похитить тебя прямо от алтаря, — и, наверное, нужно радоваться, что он до сих пор ничего подобного не сделал.
Король едва ли простит подобную дерзость, особенно, учитывая, что конфуз выйдет не внутренний, а на всю Европу, да еще и при участии папского посланника. Но нужно же как-то утешать выходящую вон из себя Карлотту. Вдовствующая королева может позвать в любой момент, а окажись она не в настроении — а ей и не положено быть в настроении, и роль свою она играет тщательно, куда там любому комедианту — фрейлины услышат некоторое количество неприятных слов. За неподобающие выражения на лицах, за нарушающие благолепие траура чувства, которые они испытывали недавно… и, наверное, за то, что обе фрейлины могут себе позволить себе эти чувства и имеют право выходитьза пределы покоев Марии.
А потом вдовствующая королева придумает что-нибудь интересное, дабы внушить им должное почтение к обязанностям… недавно ей взбрело в голову, что все фрейлины должны, вслед за королевой, надеть черные вуали. Фрейлина Рутвен косится на как бы нечаянно забытый на кушетке обруч с вуалью, украшенный аграфом в виде аурелианской розы. Если бы кто-нибудь собирался спрашивать мнения Шарлотты, она ответила бы, что с превеликим удовольствием пошла бы замуж за крокодила, настоящего, если бы это позволило ей больше никогда не видеть Ее траурное Величество. Тогда можно было бы носить, как Жанна, длинные косы и маленькие шапочки. Хотя дело, конечно, не в прическах и не в вуалях…
А Карлотта вздыхает и бегает кругами вперемешку, не потому, что жених нехорош, а потому что любит другого.
— Не прочь… да ты понимаешь, что с ним будет? Это со мной ничего не сделают, потому что тогда землями не распорядишься… ты думаешь, что говоришь?
— Может быть, сделают. Может быть, нет… — пожалуй, сошлют. Надолго — но не навсегда. И едва ли более того. Потому что возлюбленный Карлотты — еще и любимый единственный сын весьма важной персоны. Без коей персоны войны, вероятно, не получится точно так же, как после нанесенного послу тяжкого оскорбления. Но можно, наверное, успеть обвенчаться — а брак, заключенный и перед Богом, и перед людьми расторгнуть не так-то просто. Тут потребуется разрешение Папы… а у Папы, судя по рассказам, есть чувство юмора, и за добрую шутку он может простить даже преступника. Тут же шутка выйдет не просто добрая — единственная и неповторимая. — Ты с ним хоть говорила?
— Говорила… нужен священник. А где ж такого в городе или в округе найдешь, чтобы нас не узнал?
Не узнать мудрено. Карлотта, с которой цветочную фею писать можно, и ее кавалер… на него лошади на улице оборачиваются. Фризские лошади. Тяжеловозы. С восхищением оборачиваются, потому что им таких статей Бог не дал.
Скрипнула дверь, отозвались пением половицы. Чем хороши покои вдовствующей королевы — тем, что траур и удобство несовместимы. А потому разговаривать в них почти безопасно, даже слуг, осторожных и вышколенных, слышно шагов за десять. А знатного человека — за комнату. Особенно, если он каледонец.
Все говорят, что соотечественники Шарлотты — отличные охотники и бойцы, а также и грабители; в родных горах могут прятаться так, что чужак, оказавшись под боком у проходящего отряда, не заметит его… ну, может, то в горах.
Этот посетитель — к Ее Величеству, и в покоях королевы встретить его можно не так уж редко, хотя, по правде говоря, куда реже, чем подобало бы. Посланник каледонской королевы-регентши к королю Людовику гораздо чаще обнаруживается в совсем иных местах. В Орлеанском университете, где изучал неведомо что, никому неведомо — может быть, и ему самому. В обществе коннетабля де ла Валле и его отпрыска. В обществе отпрыска и в большинстве трактиров, таверн, кабаков и питейных домов… и не будем продолжать этот ряд, в общем, в большинстве заведений Орлеана. Как модных, так и не очень.
Не приметить его на приречных равнинах Орлеана тоже крайне затруднительно. Хотя бы потому, что сочетание черной университетской накидки и наимоднейшей шляпы, обтянутой алым шелком, да еще и с залихватским пучком лазурных перьев — у посольства, что ли, утащил? — при всем желании невозможно не заметить: само в глаза бросается. Даже в компании ненаглядного Карлотты. Потому что тот, конечно, еще выше и еще шире в плечах, но на три года младше и пока не умеет производить из себя столько острот, шуточек разной степени сомнительности и прочего шума, как Джеймс Хейлз, граф Босуэлл. Жану де ла Валле еще учиться и учиться. И одевается Жан, слава Богу, куда сдержаннее — а ему и не надо, на него не только лошади оглядываются, но и дамы всех сословий, лет от девяти и до девяноста… без помощи веера страусовых перьев.
Граф Босуэлл — адмирал каледонского флота, между прочим… И брат отзывался о нем неплохо. В этом качестве. Только в этом.
— А зачем вам священник, прекрасные дамы? — сходу интересуется гость. Видимо, какая-то часть того, что рассказывают о каледонцах — правда.
Шарлотта молча улыбается — как учила Жанна: сжимаешь зубы так, чтоб нижняя челюсть оказалась далеко позади передней, и изгибаешь губы. Получается такая мечтательная нежная улыбка, которой можно отвечать на любые вопросы. Особенно мужчинам. Особенно, мужчинам, которые с большей легкостью готовы поухаживать, чем предложить нечто дельное или как-то еще помочь.
— Священника, — говорит Хейлз, — я вам, в случае чего, сам найду. Глухого, слепого, но действующего. Но это последнее средство и, поскольку речь идет о Его Святейшестве, оно может и не помочь. Очень уж наследство богатое. Прекрасная Шарлотта, почему вы на меня так смотрите? Вы никогда не видели Купидона?
— Граф, что у вас общего с пухлощеким младенцем с крылышками? — не выдерживает фрейлина. Со щеками у Хейлза все в порядке — разумное количество, не то что у купидончиков с гобеленов, а крылышки, может быть, и пришиты сзади к возмутительно короткой двуцветной куртке… но не заходить же ему за спину, чтобы пощупать? Сочтет приглашением к флирту.
— Я, — разводит руками граф, — являюсь вестником счастливой и разделенной любви…
А ведь в этом деле, на него, пожалуй, можно положиться, думает Шарлотта. Он подружился с Жаном… может быть, не без задней мысли, но это даже еще лучше. У его партии плохи дела в Каледонии, она не говорит «дома», дом — это Арморика, дом — это там где Жанна. Им нужна помощь короля, а Людовик не торопится, для него сейчас много важнее союз с Папой и война на юге… если вместо свадьбы выйдет скандал, если посол-крокодил-болотный оскорбится и уедет обратно в свое болото, если союз налетит на скалы и потонет в виду берега, все это окажется Хейлзу на руку. Помочь Карлотте — в его интересах.
— Что ж, как истинный Купидон, вы, должно быть, уже полностью осведомлены о нашей беде?
Говорит — Шарлотта. Карлотта молчит. Может быть, он действительно Купидон — кому еще под силу такое чудо?
— Осведомлен во всех подробностях.
— Так посоветуйте что-нибудь? — наконец просыпается Карлотта, до сих пор созерцавшая графа так, словно впервые увидела и глубоко потрясена всеми его достоинствами.
— Вам нужен шум, — сказал Купидон без лука или все же, наверное, без арбалета. — Вам нужен шум, о хозяйка моих сновидений. Такой, чтобы ваш несчастный жених — несчастный, ибо он будет лишен вашего общества решительно и навсегда, не смог настоять на браке, не потеряв лицо.
«Для чего, — думает Шарлотта, — шуметь придется не иначе как в кабинете или спальне посла, да еще и выбрав момент, когда тот решит пригласить гостей. Десяток, не меньше. Следовательно, все-таки в кабинете. Но никак не меньше. Потому как болотный крокодил, судя по рассказам — действительно крокодил, по крайней мере, в том, что касается крепости челюстей и надежности захвата. И невесту с таким приданым он едва ли упустит, если его категорически не лишить такой возможности. Гости, стало быть, должны случиться аурелианские, а еще лучше — пара-тройка иностранных. Потому что жениху нужна вовсе не невинность невесты, знаем мы их нравы, ему нужно приданое… Идея в чем-то прекрасна, но совершенно неосуществима, увы и ах!»
— А Жану за это ничего не будет? — еще не успев обдумать предложение, спрашивает Карлотта.
Разумеется, будет. Король во гневе весьма неприятен, а если не бодриться, не изображать Артемиду-охотницу — так бывает и страшен. Быть может, его негодование сумеетусмирить Жанна — но только если Жанна вдруг отчего-то решит вступиться за Карлотту, а с чего бы ей? Да и оскорбленный посол может затянуть дело с королевским разводом, или вовсе отказаться — тогда все начнется заново, переписка, уговоры и торговля с Папой; тут уж и королева Маргарита рассердится, несмотря на ангельский нрав. Ангела тоже можно вывести из себя, и неизвестно же, кто хуже — сердитый ангел или сердитый бес.
А на другой чаше весов — только уважение, которое испытывает король к коннетаблю, только осознание того, что без графа де ла Валле войну не выиграть и с помощью Папы. Может выйти очень, очень нехорошо.
— Слишком трудно. И слишком опасно. — Хейлзу и его союзникам такая история в самый раз, но вот для Карлотты с Жаном риск великоват будет.
— Все остальное безнадежно, прекрасные дамы, — разводит руками Купидон. — Время у нас есть, можете убедиться сами.
— Карлотта доложит Ее Величеству о вашем приходе, граф, — Шарлотта делает очень вежливый реверанс. Разговор пора прекращать, но оставлять этих двоих наедине не хочется. Потому что можно рассчитывать на то, что Хейлз будет действовать к своей — а, значит, и Карлотты — выгоде, но вот доверять ему нет ни малейшего желания.
Граф улыбается как мальчишка, на щеках появляются ямочки. Все-таки он на редкость обаятелен. Именно это не позволяет Шарлотте забыть о том, кто он такой. Вернейший из сторонников каледонской королевы-регентши. Ее представитель при аурелианском дворе. Уже одним этим весьма опасен.
— Вы оставляете меня в обществе той из двух прекраснейших женщин мира, которая не является возлюбленной моего друга?
— Но я же могу положиться на вашу порядочность, граф? — и еще одна миленькая улыбочка. Нет, не могу. Именно поэтому я здесь, а Карлотта уходит.
— Когда речь идет о такой красоте, кто может отвечать за себя?
Кто? Человек, которому не нужна ни интрижка с Шарлоттой Рутвен, ни брак с нею. Очень уж будет неудобный брак. Партия Хейлза дружно пробьет все потолки и запишет его впредатели. А Рутвены его не примут. А лорд-протектор Джеймс Стюарт от появления подобного родича озвереет окончательно.
— Карлотта, иди, пожалуйста. Ее Величество уже наверняка услышала голос графа и вот-вот начнет сердиться.
По лицу графа пробегает облачко. Кажется, он с куда большим удовольствием остался бы любезничать с Шарлоттой — пусть даже в жены ему она не годится, а за роман с нейможно поплатиться очень дорого.
Несчастная невеста, влюбленная вовсе не в своего жениха — тоже мне, удивительное дело — наконец-то встряхивается и мелкими шажками семенит к двери, отделяющей малую приемную от будуара королевы. Разумеется, она там задержится, потому как королева Мария будет долго и старательно приводить себя в достойный вид — как будто только что не потратила на это несколько часов. Но, вопреки своим сомнительным обещаниям, граф вполне безобиден. Ничего дурного от него ждать не приходится, хотя послушать его речи — так нужно бы позвать от входа парочку гвардейцев.
— Вы и вправду думаете, что нужны настолько решительные меры? — спрашивает Шарлотта пару минут спустя.
— Да, — Хейлз упирается взглядом в синюю банную шпалеру и едва удерживает смешок. — В таких делах всегда лучше пересолить, чем недосолить, вернее будет. Но в этом без ведра соли и вовсе ничего не получится, я Жану так и сказал. Там обо всем договорились и подписи поставили задолго до этого посольства. Его Величество только выжидает, пока пройдет некий достойный период времени, чтобы не казалось, что он заключил сделку, да еще и под давлением. — теперь, когда граф почти серьезен, его даже можно слушать, — Все решено и решено твердо. Да простит меня ваша скромность, но нашей милой Карлотте даже беременность не поможет — если о ней не узнает полстраны…
Для Шарлотты вполне очевидно, что в эту трактовку событий тоже прибавлено ведро соли; ну, хорошо — полведра. И эта половина — совершенно лишняя, и как хорошо, что Карлотта отправилась к Ее Величеству. Подруга сейчас и без соли способна воспарить к потолку исключительно на страхе и неприятных предчувствиях насчет своей судьбы, а выслушай она подобное рассуждение — кабы в самом деле не побежала топиться… Хейлза, конечно, подобный результат не устроит — друг ему не простит, но родичей-каледонцев Шарлотта Рутвен знает очень хорошо. Дружба — понятие менее прочное, чем сиюминутная политическая выгода.
— Благодарю вас, граф… — разговор продолжать не хочется, и тут случается чудо: с легким скрипом открывается дверь. Та, что ведет в покои вдовствующей королевы.
— Ее Величество приглашает вас войти, — церемонно говорит Карлотта.
За свою судьбу на следующий час, а хорошо бы и все два, граф отвечает сам. И Шарлотте его совершенно не жалко.2.
Королевский дворец построили — а вернее, перестроили — лет пятьдесят назад, и при том изрядно расширили, так что посольству, невзирая на его многочисленность, ютиться и тесниться не пришлось. Худшие опасения секретаря посольства не оправдались. Точнее, та часть опасений, что касалась повседневных обиходных мелочей, например, размера отведенных спутникам Его Светлости апартаментов — конечно, самого герцога примут согласно положению, тут беспокоиться не о чем… но свита была велика, пожалуй, слишком велика и для визита в Аурелию. Сто четыре человека, шутка ли. С подобной пышностью в Орлеан не приезжали и государи Толедо или Галлии, не говоря уж о прочих державах.
Пока что нельзя было сказать, что размах и великолепие сослужили дурную службу, но и обратного не наблюдалось. Также нельзя было сказать, что переговоры проходили как-то не так… потому что они попросту не проходили. Две недели ушли на чествование гостей, и, конечно, это было весьма приятно — но вот пользы не приносило ни малейшей.
«Я становлюсь ворчлив, — усмехнулся про себя Агапито Герарди. — Ворчлив, но нетерпелив, а, стало быть, дело не в том, что возраст берет свое…»
Он поднял голову, оторвавшись от коротких заметок для писцов, которым предстояло ответить на два десятка посланий, приглашений и прочих писем, окинул взглядом кабинет. Богатое, но довольно непривычное убранство, все сделано на чужой манер, а потому бросается в глаза даже то, что дома осталось бы незамеченным — кому же придет вголову внимательно разглядывать узкую полоску лепнины, идущую вдоль расписного потолка. По потолку мчится охота, а лепнина изображает колосья, словно продолжая очертания золотистого поля, по которому скачут всадники; роспись, впрочем, нехороша — и краски тускловаты, и пропорции заставляют невольно улыбнуться. Некоторые вещи в Аурелии делать еще не выучились, не то что дома — невольно же вспоминаешь фрески в апартаментах Папы, и сравнение не в пользу аурелианских мастеров.
Да и кабинет Его Светлости, если сравнивать не с другими дворцовыми помещениями, а с привычными, никак не назовешь просторным — тесновато, шагов восемь в длину, столько же в ширину. Окна узковаты, а ведь Орлеан — не Рома, здесь солнце беднее, тусклее и холоднее, и в третью неделю апреля еще довольно часто прячется за низкими хмурыми тучами. Так что на долю обитателей дворца достается не слишком много солнечного тепла и света, только те крохи, что пробиваются через узкие окна с тускловатым стеклом, через плотную ткань занавесей. И хорошо, что уже сняли тяжелые зимние ставни; впрочем, сейчас вечер и зажжены свечи — но отчего-то мечтается о солнце…
Может быть, потому, что сейчас уже три часа пополуночи, а Агапито еще не привык к тому, что в посольстве день поменялся местами с ночью, поскольку Его Светлость предпочитает бодрствовать в ночи и отдыхать днем. Следом за ним и большей части спутников пришлось уподобиться совам и филинам, довольствуясь свечами и лунным светом вместо солнечного.
Но некоторые привыкли — как, например, нынешний собеседник герцога. Секретарь посольства не прислушивается к беседе, ему не нужно прислушиваться намеренно — кабинет невелик, а привычкой слышать, что говорят рядом, даже одновременно копаясь в бумагах и делая выписки, Герарди обзавелся уже давно. Тем более, что многие из бесед, что герцог ведет в его присутствии, не запишешь никуда: слишком опасное дело. Потом, если действительно удастся написать воспоминания о посольстве в Аурелию, многоепридется восстанавливать по памяти, если детали забудутся — довольствоваться беглым пересказом: не сочинять же. А о чем-то и потом не напишешь. Впрочем, нынешняя беседа не из таких — обычная, спокойная.
Рядом с Его Светлостью вообще обычно покойно; рядом с ним и капитаном Мигелем де Кореллой — вдвойне. Оба не из тех, что любят повышать голос без необходимости, да и при необходимости — не любят, хоть и умеют… секретарь еще не определился, кто из двоих лучше. Оба в случае надобности могут рявкнуть так, что рота кондотьеров замрет на месте — может быть, потому и не любят, что умеют, и не видят смысла практиковаться. Особенно друг на друге и ближайшем окружении. И вправду — зачем? На недостатокпослушания со стороны окружающих ни герцог, ни его капитан пожаловаться не могут.
Вот и сейчас — разговор не назовешь пустым, мимолетной болтовней, обсуждаются дела довольно важные и не самого приятного свойства, но даже пламя на высоких белых свечах колеблется не сильнее обычного, и не от голосов — всего лишь от пронырливых потоков холодного воздуха, которых во дворце избыток. Медленно, плавно танцуют тени. Чинно. Размеренно. На темной ткани портьеры черная фигура — прямоугольник, увенчанный тем, что кажется короной. Тень человека, который расположился в кресле с высокой спинкой, а корона — не корона, пышные волосы, слегка развеваемые легкой струйкой сквозняка. Вторая тень падает на пол, застеленный винного цвета ковром. Высокий широкоплечий человек, свободно устроившийся на низком табурете, и как ни странно, ему удобно сидеть на краешке, да еще и закинув ногу на ногу.
— Чего я не понимаю? — спрашивает человек в кресле. Голос у него мягкий, спокойный, и только те, кто близко знает Его Светлость, могут оценить степень недовольства. — За последние две недели единственным человеком, который пытался заговорить со мной о делах, был секретарь альбийского посольства.
— Это довольно большая страна, — задумчиво улыбается собеседник. — Возможно, поэтому здешние люди неторопливы. Очень неторопливы…
— Их восточные соседи не отличаются флегматизмом. И весьма живо занимаются осадой Марселя. Мне казалось, что Его Величество заинтересован… в том, чтобы сохранитьлучший свой порт на Средиземном море.
— Думаю, он все же заинтересован. Все предварительные договоренности ведь остались в силе? Но здешняя неспешность может обойтись очень дорого.
— И я пока не вижу дипломатически приемлемого способа положить ей конец.
— Я думаю, что сейчас лучше всего согласиться с отсрочками и промедлениями. В конце концов, угроза заставит короля принять решение. Может быть, он хочет сначала укрепить союз… — де Корелла слегка хмурится, щурится на пламя свечи.
— Если он действительно этого хочет. Тут я больше доверяю твоему суждению. Моя предполагаемая невеста смотрит на меня как на особо крупную мокрицу… не то от того, что ей противен сам мой вид, не то потому, что я до сих пор не взял ее штурмом вместе с замком… А Его Величество, при одном упоминании о свадьбе переводит разговор на охоту.
— Если мое мнение вас интересует, — тише, чем обычно, говорит дон Мигель, но не потому, что что-то скрывает, разве что раздражение… — Я бы предпочел охоту. И предпочитал бы, и предпочитал…
— Я пока… не решил. Мы собираемся воевать, и на юге, и дома. Моей супруге, вероятно, будет безопаснее и удобнее в Орлеане, в обстановке, к которой она привыкла. С другой стороны, — Его Светлость улыбается, — весьма соблазнительно было бы познакомить ее с госпожой Санчей.
— Может быть, пригласить монну Санчу в Орлеан? При самом неблагоприятном исходе событий одной из бед стало бы меньше…
А при благоприятном, надо надеяться, меньше станет обеими бедами, дополняет про себя секретарь, и нисколько не сомневается, что понял дона Мигеля верно. Шутки капитана не назовешь замысловатыми, а намеки едва ли можно счесть слишком тонкими. Уроженец королевства Толедского, добрую четверть века прослуживший сначала кардиналуРодриго Корво, а затем его среднему сыну — мужчина достойный, ни в малой степени не ограниченный, не простак и не грубиян, но привычкой выражаться слишком витиевато и двусмысленно не наделен категорически. «Да, да; нет, нет; а что сверх этого, то от лукавого» — как и заповедовано добрым христианам Господом.
Правда, похоже на то, что это — единственное место из Нагорной проповеди, усвоенное капитаном Мигелем де Кореллой. Нет, мгновение спустя думает секретарь Герарди — еще «Никто не может служить двум господам». В подобных склонностях дона Мигеля тоже никак не упрекнешь. Редкое, по нынешним временам свойство; впрочем, Его Светлость умеет выбирать людей.
— Если я проживу в этом прекрасном городе еще две недели, эта идея, наверное, начнет мне нравиться.
— Я опасаюсь, что две недели — вовсе не тот срок, на который стоит рассчитывать. Возможно, дело займет два месяца.
— Через два месяца я буду готов вызвать дьявола, не то что монну Санчу. Если с отправкой войск промедлят до августа, могут начаться шторма. Мне трудно себе представить, что Его Величеству не доложили об этом обстоятельстве. Коннетабль де ла Валле не производит впечатления настолько беспечного человека.
— Коннетабль — человек весьма темпераментный и более чем предусмотрительный. Как мне сообщают, он как раз ратует за скорейшее выступление. Но к Его Величеству обращаются и с другой просьбой, весьма несвоевременной.
— Но не сошел же Его Величество с ума? — пожимает плечами тень в кресле. — Конечно, каледонские дела — это интересно, но они могут ждать. Тамошняя свора лордов и неизвестно кого до Страшного Суда будет бегать от королевы-регентши к лорду-протектору и обратно — и положение не изменится. Перпетуум мобиле, а не политическая ситуация — забудь о ней хоть на сто лет, а она все там же. Всегда можно подобрать. Но Марсель — это не чужой лакомый кусок, это их собственное побережье.
— Это Аурелия, мой герцог. Здесь весьма причудливым образом понимают свою выгоду. Возможно, король не считает угрозу Марселю достаточно серьезной. Здесь пока еще не привыкли терять земли.
— Мне и не хотелось бы, чтобы оно вошло в привычку.
— В данном случае я с вами всецело согласен. Хотя, возможно, пара обидных поражений — в других местах, конечно, — пошла бы на пользу здешним правителям.
— Но не там, где мы находимся с Его Величеством на одной стороне.
— Разумеется, мой герцог. Но будьте терпеливы. Его Величество лишь недавно взошел на трон, возможно, ему трудно решиться на настоящую войну, — с легким презрением улыбается де Корелла.
— На нее уже решились его соседи, Его Величеству не из чего выбирать.
Секретарь пододвигает тяжелый литой подсвечник поближе, принимается за заметки. Стол — неудобный, высоковатый, — едва заметно поскрипывает, когда Агапито налегает на него грудью. Одна из мелочей — здесь пишут не за столами, за конторками, стоя; когда гости попросили поставить в кабинет два письменных стола, хозяева удивились. Странный обычай — конторки. Неужели это удобно? Попробовать, что ли…
Нынешний разговор — уже не первый, но первый, в котором герцог так явственно выказывает свое недовольство и нетерпение. Что ж, если дон Мигель исчерпает все аргументы, настанет очередь Герарди. Но пока что и толедский капитан неплохо справляется. Собственно, все что он может делать — и все, что мог бы делать на его месте любой — это слушать, соглашаться и приводить аргументы в пользу терпения. Что еще? Аурелианцы тянут кота за хвост… кажется, не замечая, что кот — не кот, а бык, а то, что им кажется хвостом — вовсе даже рога. Опрометчивое поведение.
Беда в том, что обе стороны не могут позволить себе решительных движений и резких выпадов. Союз в равной степени нужен обеим. С определенной точки зрения может показаться, что Аурелии он куда более важен, ведь это ее южные морские ворота находятся под угрозой захвата. Однако ж, не все так просто. Освобождение Марселя нужно и Его Светлости, нужно ничуть не меньше, чем королю Людовику. Интерес, конечно, разного свойства — один государственный, другой куда более личный. Но — балансировать между «хочу» и «делаю» можно довольно долго.
Капитана де Кореллу же можно пожалеть… с одной стороны: от него скорость принятия решений в королевских апартаментах никак не зависит, но с другой стороны — есть чему позавидовать. И его стоическому терпению, и тому, что он может себе позволить быть совершенно прямодушным и говорить герцогу в лицо самые неприятные и огорчительные вещи. Агапито Герарди пока еще не решается; он еще не слишком хорошо понял, с кем имеет дело и чем Чезаре Корво платит за прямоту и откровенность.
— Вы совершенно правы, — в очередной раз кивает капитан. — Но вы, должно быть, заметили, что здесь вообще много странного?
— Не заметить было сложно. Не хотел бы я оборонять этот город. Но если пойдет так, — Его Светлость чуть повысил голос, — в ближайшее время мне потребуются не подтверждения тому, что ситуация именно такова, какой я ее вижу — а советы, как ее изменить.
— Возможно, вам пригодилось бы более точное представление о том, что на уме у госпожи Лезиньян, — де Корелла говорит так, словно Карлотта Лезиньян успела засунутьему за воротник лягушку. Нет, не успела, это секретарь знает доподлинно. Вообще любопытно, чем юная девица уже ухитрилась ему досадить. Только тем, что не проявляет благосклонности к Его Светлости? Не самый серьезный повод для недовольства, тем более, что и причины немилости-то не вполне ясны. — Здешних благородных девиц не упрекнешь в ясном выражении своих желаний.
— Не замечал за тобой раньше такой склонности к преуменьшениям. Неплохо было бы разузнать, о чем говорят в свите вдовствующей королевы. Возможно, мы получим ответ сразу на два вопроса.
Секретарь бросает беглый взгляд на сидящих — все же хорошо, что он давно привык делать несколько дел сразу; рискованно было бы пропустить последнюю реплику. Это уже не рассуждение, это задание, которое должно быть выполнено. Не самое простое, признаться — вдовствующая королева Мария еще соблюдает траур… хотя и делает это не слишком рьяно, поскольку соблюдай она его как подобает, некому было бы оценить ее скорбь, а также то, насколько королеве к лицу черное кружево и печальная бледность. Но все же соблюдает, и допущены к ней немногие. Например, посланцы ее матери-регентши из Каледонии…
— Мы, несомненно, приложим все усилия, — кивает де Корелла, опять щурится. — Вы хотели бы, чтобы я высказался ровно так, как думаю?
— Безусловно. В конце концов, забота об интересах хозяина — долг каждого уважающего себя гостя. И если беда хозяина в том, что он сам не знает, чего хочет… мы просто обязаны исправить ситуацию.
— Боюсь, мой герцог, исправить эту ситуацию не в силах человеческих, — де Корелла опирается на камин и раскачивается на табурете, опасно так раскачивается — и кактолько не падает? — Лицемерие здесь возведено в ранг искусства и за две недели я узнал о нем столько, сколько не выучил за всю жизнь. Это касается и девиц, которые считают для себя постыдным хотя бы намеком обозначить свои желания, и властителей.
Однако, удивляется секретарь, когда спокойное ироничное рассуждение сменяется раздраженным рыком. Дон Мигель, пожалуй, преувеличивает — хотя и не ошибается. Действительно, то, что казалось избыточным дома, здесь было бы сочтено непристойной и неподобающей прямотой. Две недели — и ни одного внятного слова, словно не сам король пригласил посольство и предложил Его Светлости выгодный брак, а к аурелианскому двору явились бедные родственники, которым и отказывать неловко, и трех монет жаль.
Собственно, поведение Его Светлости приятно… изумляло секретаря. Многие на месте герцога не недоумевали бы частным образом, а оскорбились бы публично.
— С лицемерием мне доводилось сталкиваться и дома… но обычно люди лицемерят себе на пользу, а не во вред.
— Не уверен, что они сами еще различают, где польза, а где вред. Посмотрите на здешнюю… так сказать, скромность. Здесь шарахаются от доброй шутки — и что делают?
Его Светлость откинул голову на спинку кресла…
— Можешь не напоминать… я за эти две недели наслушался сальных словечек больше, чем за, кажется, всю предыдущую жизнь. — Не такая уж длинная жизнь, улыбается про себя секретарь, но здесь и правда не умеют пить и невесть что говорят, когда выпьют. Зато на трезвую голову слова не скажи… — А веселых домов в одном этом городе всего лишь вполовину меньше, чем на всем нашем полуострове, считая с Галлией.
— Именно так, мой герцог. Так что, боюсь, придется приложить очень много усилий, чтобы понять, как здесь добиться желаемого.
— Значит, — заключает Его Светлость, — будем учиться. С сегодняшнего дня я хочу знать все городские слухи, сплетни и домыслы. Я также хочу знать, кто сколько веситв здешних купеческих гильдиях и почему. Кто с кем союзничает при дворе и кто у кого ночует. Чье слово имеет вес, чье не имеет, кому будут поступать назло, вне зависимости от того, что предлагается. Я совершил ошибку, посчитав письменное согласие Его Величества достаточным, — секретарь отмечает это «я». «Я», не «мы» и уж тем болеене «вы» или «мои советники», — но это дело прошлое. Король Людовик считает, что у него есть время, что ж, у меня его нет. Начинаем сейчас.3.
Если на коннетабля де ла Валле упадет дом, коннетабль некоторое время будет сидеть на земле, потом встанет, отряхнется — и не спросит, что это было: зачем спрашивать, он и по обломкам дома все сам поймет. Первое обстоятельство у него на лице и фигуре написано — на такие плечи бесполезно ронять что бы то ни было меньше крепости, овтором не всегда догадываются даже те, кто имел с ним дело.
Его Величество король не догадывается, он знает. Потому что очень давно, когда он еще не был королем, когда о таком повороте событий нельзя было ни говорить, ни думать, Пьер де ла Валле учил его быть собой. Вернее, той частью себя, которую можно показывать враждебному миру. Для этого мира — и для двоюродного дяди, Боже, прости его,потому что ни у кого другого не получится — Пьер был веселым и беспечным воякой, хорошим, храбрым, умелым воякой, отлично исполняющим приказы. Идеальный коннетабль— в своем деле не подведет и о большем никогда не задумается. Принцу Луи эта маска не годилась, ростом не вышел и характером. Он сыграл наоборот, выпарив до кристалликов свою нелюбовь к пролитию крови и пристрастие ко всяческому обустройству. Тюфяк, лошадник и чревоугодник, но полезный тюфяк, способный неделями разбираться в тяжбах, жалобах и прожектах — и никого при этом не обижать. И никаких амбиций, а за доброе слово уже весь ваш. Дядюшка оценил. Убивать не стал, женил на дочери, посылал с поручениями. Не без пригляда, конечно. Но все-таки, все-таки не убил и даже в клетку не запер. Его одного.
Коннетабль стоит у окна — не то чтобы непочтительным боком к королю, хотя кто это сейчас увидит — но слегка наискось, и, кажется, куда больше заинтересован происходящим снаружи. Хотя ничего достойного внимания там не наблюдается — с достоинством проходит караул, мелко семенит, торопится фрейлина, спикировал вниз и тут же взлетел, заполошно хлопая крыльями, сизый городской голубь, самый простецкий, беспородный. Преобычнейшая, банальнейшая скука и рутина.
— Ваше Величество, позвольте еще раз спросить… — говорит коннетабль перекрестью рамы. — Мы долго будем тянуть с выступлением?
— Мы будем тянуть столько, сколько потребуется, — морщится король. — Столько, сколько потребуется, чтобы военные советы перестали превращаться в фарс. Столько, сколько потребуется, чтобы на северной границе все пришло в порядок. Столько, сколько потребуется.
— Тогда можно уже и не тянуть.



Страницы: [1] 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?

 

ВЫБОР ЧИТАТЕЛЯ

главная | новости библиотеки | карта библиотеки | реклама в библиотеке | контакты | добавить книгу | ссылки

СЛУЧАЙНАЯ КНИГА
Copyright © 2004 - 2020г.
Библиотека "ВсеКниги". При использовании материалов - ссылка обязательна.